Самолет поднялся и полетел почти бесшумно — ветер относил звук. Распластав крылья, он не спеша понесся над лесом, как птица на ночлег. Теней уже не было. Мы остались на крохотном зеленом слегка кочковатом аэродроме среди гор, в окружении хилого лиственничного леса. Солнце слегка угадывалось за лесом по бледно-золотистым стрелам.

Вместо того чтобы собирать разбросанные вещи, Володя смущенно топтался на месте, сутулился и, отвернувшись, искоса поглядывал на меня. Вещи валялись вразброс, так, как их скинули с самолета.

Юго-Восточное Верхоянье. За деревьями слышен глухой, буркающий голос Юдомы, берущей начало высоко в горах в суровой, сказочной стране Сунтар-Хаята. Там узкие ущелья, скалистые пики гор, ледники, спускающиеся с высоты трех с лишним тысяч метров, и водопады.

До Охотского моря рукой подать — не больше двухсот пятидесяти километров. С этих пиков, которые видны на горизонте, оно должно быть видно, море. Где-то к западу и к северу уединенно текут реки Хандыга, Белая, Аллах-Юнь. Зимой они покрываются бугристыми наледями, переслоенными водой и снегом, и создают ландшафты дикого ледяного края.

Мы сейчас будто в центре концентрических колец. Первое кольцо — близкий лес, тонкоствольный, «пьяный», деревья вкривь и вкось, кое-где совсем вразвал. Рахитичное детище вечной мерзлоты. Второе, очень дальнее кольцо — горы. Как стены гигантского дома без крыши, местами расщепленные, с острыми пиками, с ущельями, в которые еще светит своим золотым светом день.

Горы главенствуют. Они определяют пейзаж, создают впечатление отрешенности, удаленности, изоляции. От бледного, чистого неба исходит тихая безмятежность. Земля, холодная, с невысокой жесткой травой, уже начинает источать едва ощутимые холодящие струи.

За лесом должен быть поселок. Нужно идти, наладить перевозку имущества, подыскать квартиру, ночлег — хотя бы на сегодня. Надо превозмочь вялую заторможенность, оставшуюся от полета, от резкой смены давления, и переломить желание тихого отдыха, заслуженного, казалось бы, после месяца выматывающих сборов и скрупулезной подготовки к отъезду. И я иду в поселок вдоль берега небольшого ручья, торопливо переливающего свои струи по бело-черным камням. Под ногами влажная тропка, и нога в сапоге немного тонет. Близко мерзлота.

Холодом от земли тянет все сильнее, куда заметнее, чем у нас «дома» — в Якутске, где тоже мерзлота, но там она начинается на глубине трех метров и больше, а здесь, наверное, не более чем в полуметре. Да и среднегодовая температура воздуха здесь на несколько градусов ниже — минус четырнадцать-пятнадцать, а в Якутске — минус одиннадцать, хотя морозы зимой там сильнее. Но как теплы там сейчас вечера и ночи — как на юге!

Из кустов мне навстречу выползают ветвистые струи тумана.

Ощущая усталость, я все же понимаю, как я сразу разбогатела. У меня теперь две радости: одна — делать свое кровное, наинужнейшее, наиближайшее дело и вторая — смотреть, познавать, впитывать, думать. Вокруг такое, чего нигде больше не увидишь.

Этих радостей должно хватить на то, чтобы преодолеть все трудности, которых будет много на пути: скучные и утомительные представительства на приисках, сложности с транспортом, возможные неудачи с наймом рабочих. Но есть и третья радость — встречи с новыми людьми.

Дела устроились, как и следовало ожидать, быстро, хотя о нашем приезде никто ничего не знал. Помогла моя «охранная грамота» — письмо от Управления приисков в Якутске с просьбой помогать мне и содействовать во всем.