На дне шахты, на глубине сорока метров, и вверху температура мерзлых пород оказалась одинаковой — минус четыре и пять десятых градуса. Геотермическая ступень здесь не меньше, а скорее всего гораздо больше чем сто метров на один градус. Вчера вечером Сашок с Володей делали прикидки мощности вечной мерзлоты для разных величин ступеней. Здесь она теоретически будет порядка трехсот-четырехсот метров.

Осень наступает с каждым днем, и я боюсь, что нас захватит здесь зима. А главное — опоздаем на Охотский Перевоз. Воздух полон свежести. Такие дни бывают только поздней осенью с ночными морозами.

Где-то в глубине вечная мерзлота кончается. С глубиной температура ее постепенно повышается, потом наконец фиксируется нуль, и начинается положительная, с постепенным увеличением. Мы находимся в районе былого оледенения. Следов его на поверхности пока немного.

Шахты здесь хорошо оборудованы, с мощными лестницами, электричеством, стены закреплены досками, что нам не нравится. Они обледенели, голубой и желтый лед, как на детских деревенских каталках, покрывает стены и кое-где висит бахромой.

Рабочие приглашают:

— Приезжайте к нам зимой, у нас тут внизу тепло, у нас земное отопление. На улице пятьдесят, а у нас те же четыре с половиной!

Породы очень насыщены льдом. Лед иногда имеет мощность до восьми метров и тянется местами метров до сорока — в речнике и в трещинах коренных пород. Сильно льдист даже суглинок и щебень. По весу лед местами составляет пятую часть породы, а по объему — почти одну треть. На один кубический метр мерзлого галечника приходится нередко триста пятьдесят килограммов льда и тысяча восемьсот сорок килограммов минеральной части. А в талом, деятельном слое над мерзлотой влажность достигает девяноста четырех процентов.

Обычно в шахтах сверху вниз льдистость изменяется без всякой системы, то увеличивается, то уменьшается. Но вот как-то я рассматривала результаты определений в Володиной тетрадке и увидела поразительную закономерность: вниз, с приближением к разрушенным коренным породам, к плотику, льдистость сильно уменьшается. А в плотике или лед, или его нет.

Почему бы это? Посмотрела несколько штолен. И вдруг поняла: там, где нет льда, еще до промерзания пород плотик дренировал воду из вышележащих слоев, и они постепенно обезвоживались, все время был сток. А там, где сейчас лед, стока не было, и вода в трещинах замерзла. Здесь когда-то был водоносный горизонт. Подземные воды двигались над водоупорной скалой.

Штольни всегда чем-то неодинаковы. В стены одной из штолен был будто вкраплен прозрачный лед. Тысячи выпуклых светлых глаз смотрели на нас. Казалось, все они следили за нами и выражение их менялось от медленного полета наших фонарей: взгляды были то радостные, смеющиеся, то удивленные или полные слез — местами лед подтаивал.

В другой штольне увидели очень важное: натечные, явно солифлюкционные образования были перекрыты валунами гранита — то есть ледниковыми отложениями. Это значит, что солифлюкция здесь была очень давно — еще до оледенения!

В одном месте куски мерзлого бурого суглинка, лежащего над плотиком, похожи были на черную вулканизированную резину с правильными ячейками до трех миллиметров. Видимо, это сделали газы. Беру на ладонь кусок этой «резины», такой твердой и прочной, из тех, что сносу нет. Держу на руке и чувствую, как уходит из куска эта прочность и сила, как слабеют стенки, и через какие-нибудь три-пять минут в моих теплых пальцах лежит старая вощина, темные пчелиные соты, отломанные от прошлогодней рамы забытого в амбаре улья.

Я не хочу ждать следующего, последнего этапа умирания, последнего превращения в ничто надежного, крепкого, «вечного» на вид материала (как обманывает нас наше зрение, как ошибаются глаза!) и бросаю кусок наземь.

А вот еще задача: ледяные пропластки в породе идут четким белым пунктиром. А края пунктира обрывисты. Почему они обрывисты?

Каждый пласт показывает свою историю. Читать не просто. Не все еще буквы этого письма мы знаем.

На этом прииске мы распрощались с Сашком Расхватовым. Прощание было очень дружеским и трогательным.

В последний день со мной по шахтам ходил начальник прииска Малютин. Решительное лицо, папироса в углу рта. Когда кончается одна, вынимает вторую. Уравновешенный человек, но, как оказалось, очень увлекающийся. В прошлом геолог-поисковик по железорудным месторождениям. Семья в Якутске. Жена приезжает только изредка, дети учатся в педагогическом институте.

Люди ради любимого дела надолго оставляют все самое свое дорогое. Оставляют на год, на пять и десять лет, иногда на всю жизнь. Бывает, отдают и ее. Мы разговариваем, и Малютин вдруг вынимает изо рта папиросу, глаза его суживаются от какого-то мне еще неизвестного удовольствия, и он говорит воодушевляясь:

— Я вижу, что вам, мерзлотоведам, не обойтись без тех, кто роет землю, бьет шурфы и бурит скважины. Вот без таких, например, как мы, или без изыскателей, что ли. Вам самим не справиться с этим, никаких средств не хватит. У меня мысль… Ваша наука двинется вперед семимильными шагами! Надо в штате всех экспедиций, особенно изыскателей, что «роют» землю, иметь мерзлотоведа. Ведь наши выработки пропадают впустую, а для вас это клад. Знаете? А почему не хлопочете? Бесполезно? А почему бесполезно? И нам бы пользу принесли — советчики рядом, на мерзлоте ведь работаем.

— Есть важное «но»…

— Не чувствую.

— Сейчас почувствуете. Представьте, я ваш сотрудник. И начинаю командовать: не оставляйте шахты открытыми, не оттаивайте забои ни паром, ни бутом, ни электричеством, ни водой: это портит температурную картину. Ах, у вас там удушливые газы? Что, даже отводные трубы не помогают? Что, гаснут свечи, фонари и лампы? Рабочие не могут работать? Так как же быть? Да, еще ваша вентиляция летом мне тоже мешает: нагнетает туда жару. Еще: в шурфах костры не жечь. Так мерзлоту не возьмёшь?

А буровикам я скажу: не проходите скважины с промывкой горячей водой, вы отогреваете стенки и породу за обсадными трубами, там образуются талики, как же я буду мерить температуру мерзлоты? Ах, не можете без горячей промывки? Мерзлота инструмент прихватывает? Ах, его приходится даже бросать там? И вот еще что: нужно делать остановки через каждые пятьдесят метров, суток на десять, чтобы опять же замерять температуру… Ах, у вас план?!.

— Пощадите, хватит, — кричит он смеясь. — Сдаюсь. Все четыре лапы кверху. Идея с дефектом, я согласен. Но что-то все же, мне кажется, можно сделать.

— Спасибо, как говорят, на добром слове. Конечно, что-то можно сделать. И делается, но маловато. Мерзлотоведы иногда участвуют в экспедициях изыскателей, но правила такого нет, и нет там в штатах мерзлотоведов. А можно было бы многое. У изыскателей везде идет шурфовка, по ходу работ можно мерить (приближенно) температуру, брать пробы, зарисовывать, фотографировать, осматривать образцы мерзлых кернов и многое другое.

Малютин говорит:

— Я же говорил…

— А можно идти так, как я иду сейчас. По следу. Вы закрыли шахты, а я их после открываю. Так тоже делают.

Есть еще одна возможность изучать вечную мерзлоту, хотя бы только ее температурный режим, — это проводить наблюдения на тех десятках полярных и метеорологических станций, что расположены в стране мерзлоты. Кое-где это делается, но на очень малую для нас глубину, полтора-три метра, и только для почвоведов. А какую густую сеть наблюдений можно было бы создать на этой громадной территории! И без специальных поездок.