Мы должны были вылететь из Якутска в пять часов утра. На рассвете (рассвет здесь очень условно отделяется от белой ясной ночи) пришел из города Володя, и оказалось, что этот младенец двадцати одного года от роду забыл паспорт. Все документы хранит мама, потому что он может их потерять…

Когда окончательно выяснилось, что экспедиция состоится, я попросила заместителя начальника нашей научной мерзлотной станции узнать в учебных заведениях города, нет ли там для меня спутника — юноши, грамотного, способного освоить быстро роль лаборанта и наблюдателя, скромного, сильного, согласного выполнять любую работу, в том числе бить шурфы в мерзлом грунте, таскать вещи и делать все, что потребуется.

Я совсем упустила из виду, что нужно еще было сказать: отчаянного, смелого, ловкого, сноровистого, приспособленного к жизни. Но, может быть, и лучше, что не сказала, потому что это было бы уж слишком требовательно и, может, такие качества несовместимы в одном человеке.

Стали приходить ребята — возмужалые и совсем мальчики. Вообще-то их было не так уж много. Был июль, каникулы, в Якутске стояла страшная жара, что-то около тридцати пяти градусов, все разъехались.

Пронырливый тщедушный мальчишка с черными хитрыми глазами сразу поинтересовался, сколько он со всего этого «будет иметь» и есть ли там кино. Был толстяк, испугавшийся, что передвигаться все время придется верхом на лошадях. Был выхоленный, хорошего сложения «не последний студент» пединститута, как он мне отрекомендовался, радостно объявивший, что возьмет ружье и обеспечит меня дичью. Потом он показал пальцем на ту небольшую часть нашего имущества, которая лежала в моей жилой комнате, и с любопытством спросил: поедет ли все это с нами и кто это будет носить? Видимо, вопрос этот все же его беспокоил.

Володя не спрашивал, ни на чем мы будем передвигаться, ни где будем ночевать, ни что будем есть. Передо мной стоял высокий плотный парень с атлетическими плечами, светловолосый, немного курносый, с рыжеватыми бровями и лицом насупившегося двенадцатилетнего мальчишки, который вот-вот заревет от суровой проборки. На меня он не смотрел, а разговаривал, обшаривая глазами комнату. Когда же надо было перевести глаза через меня, он быстро «зыркал» ими и продолжал путешествие по стенам.

Говорил он закрыв рот рукой, так что я почти ничего разобрать у него не могла, а иногда, разговаривая, отворачивался от меня совсем. Я приняла это за смущение, а потом подумала, что у него болит зуб, но все оказалось совсем не так и причины выяснились значительно позже.

Одет Володя был в выцветшую бумажную рубашку навыпуск когда-то серо-зеленого цвета, с ремнем и в такие же брюки полугалифе. На ногах — ботинки с обмотками. Светлая рубашка и брюки были разукрашены крупными и многочисленными черными заплатами самой разнообразной формы, то в виде большого полумесяца, то квадрата или круга величиной с детскую голову.

Володя явно не придавал никакого значения этим заплатам и сразу меня этим подкупил. Пренебрежение к одежде и устойчивость к столь распространенной среди молодежи оглядке на мнение товарищей, может быть и на их улыбки, были просто удивительны. Ведь по существу это независимое отношение к жизни, уже мировоззрение. Я почувствовала к нему уважение и настолько уверилась в такого рода линии поведения, что не предложила ему взять со склада в счет зарплаты лыжный бумазейный костюм, и в этом меня потом кое-кто упрекал. Я же не хотела смущать Володю. Подсознательно жила и другая мысль, что он умышленно, из бережливости, в экспедицию оделся похуже.

Володя учился на третьем курсе строительного техникума, там же работала уборщицей его мать. За него просил директор, дал ему хорошую аттестацию, сказал: пятерочник, скромный, очень бедный. Я взяла его. Несмотря на рост и видимую мощь, Володя, однако, совсем не походил на защитника, который мне, конечно, мог пригодиться там, куда мы направлялись.

Итак, с поисками рабочего-лаборанта было покончено. Я была уверена, что этот крепкий, здоровый парень, выросший в бедной семье, без отца, ко всему приспособлен и, по-видимому, понемногу все умеет делать в обиходе. Но вскоре мне пришлось разочароваться, ибо делать он ничего не умел, к тому же оказался очень рассеян — ему обо всем нужно было напоминать.

Выяснилось это почти сразу, едва мы поехали в город за продуктами, но отступать было поздно. На конюшне нам запрягли нашу умницу работягу Машку, с которой я не раз одна ездила в город. Мы сели рядом в двуколку, и я, естественно, место кучера уступила Володе. Отъехали, и тут оказалось, что Володя забыл положить под сиденье всю нашу тару: мешки, ящики, коробки — все оставил дома. Вернулись.

Пока мы катили рысью по песчаной, поросшей травой неширокой дороге и Машка, уверенно тряся головой, огибала один сосновый колок за другим, все было хорошо. Но как только мы въехали на якутские улицы и кончились окраины, едва не случилась катастрофа. Впереди виднелся перекресток, надо было его пересечь и повернуть налево. Навстречу ехал грузовик.

Дальше все произошло в несколько секунд, все мелькнуло, как в урезанных кадрах кинохроники: резкий поворот Машки влево, прямо на грузовик, задранная вверх во вздыбившихся оглоблях ее голова, страшный скрежет тормозов, безбровые от бешенства глаза шофера в окошке кабины, его перекошенный от крика рот, телеграфный столб — прямо, сбоку, слева… Потом остановка, медленна съезжающая вниз по шее Машки дуга, отчаянный стук моего сердца и в наступившей паузе — свободно льющаяся брань шофера.

Оказывается, Володя не знал даже, за какую вожжу надо дергать, если хочешь повернуть. Он молчал. И во время этой «интермедии» не проронил ни слова и молча спрыгнул с двуколки.

Что делать, пройдет время — всему научится.

Подготовка к экспедиции шла в маленьком белом домике на окраине станционных владений, почти у соснового леса. По утрам над домиком шумели сосны. Потом они затихали и неподвижно стояли в жарком, насыщенном запахом хвои воздухе. В домике было душно; ведро воды, вылитое на пол, через час испарялось. Куковали кукушки. Почти под окнами росли дикие ирисы. Мы чертили какие-то эскизы, ездили в город и бегали по мастерским, что-то заказывали, добывали, получали у себя на складе снаряжение.

С собой нам нужно было взять ватную одежду, спальные мешки, палатку, посуду, сушильный шкаф с бюксами, несколько десятков полуметровых термометров в латунной оправе, «заленивленных» медными опилками («заленивливать» их научился Володя), полевую химическую лабораторию для анализа воды и многое другое. Взяли даже железную головку кайлы, чтобы не просить каждый раз на приисках. И конечно, основные продукты — масло в бидоне, сахар, кое-какие консервы, вермишель и пять литров спирта в двух бидонах.

Вручая мне спирт, наш замначальника (тот, что искал мне лаборанта) несколько раз повторил, что на каждый грамм у меня должны быть составлены убедительные объяснения, иначе с меня будет взыскана стоимость. При этом получалось, что убедительной причиной могло быть что-нибудь вроде растирания утопленника, не меньше.

— У вас парень-то, о-го-го, какой верзила, — добавил он и подмигнул мне, — ему этих пяти литров до первого прииска не хватит.

И вот потом, перед отъездом, вместо того чтобы помогать мне в последние часы, когда без конца требуется что-то перевязывать, доупаковывать и таскать, Володя убежал в город искать маму с паспортом. Появился он, когда наш грузовик, полностью нагруженный, рокоча, стоял у крыльца белого домика, готовый ринуться на аэродром.

При въезде в город Володя постучал в крышу кабины и попросил остановить машину. Он спрыгнул, буркнул «Я сейчас» и побежал, придерживая на голове свою выгоревшую крохотную кепочку-картузик, скорее всего еще детскую, куда-то к видневшимся поодаль баракам. Там на нешироком перекрестке на утреннем ветру его ждала невысокая худощавая женщина.

Они постояли минуты две, женщина что-то говорила, Володя слушал, потом повернулся и побежал обратно. Вид у него был повеселевший, он довольно быстро влез в кузов, как я его учила — по колесу, и мы двинулись.