– Ну… пиши, – сказала она.

– Буду…

Пауза повисла, будто кто-то должен был сказать ещё что-то важное, но ни один не решился. Три месяца – вроде немного. Но завтра не будет ни парты рядом, ни её смеха за спиной, ни случайных взглядов посреди урока. Когда Адам будет в городе, Анны там не окажется. Когда вернётся она – его уже не будет. Так совпадало каждое лето. Раньше это казалось обычным. Сейчас – нет.

– Ты же правда будешь писать? – спросила она тише.

Он посмотрел на неё и кивнул уже без улыбки.

– Да, обязательно.

– И я, – ответила она сразу, будто боялась оставить между ними хоть секунду пустоты.

Это было сказано просто, но в этой простоте было больше, чем в любом «увидимся». Кто-то позвал Анну. Кто-то окликнул Адама. Она шагнула назад первой. Он смотрел, как она уходит, и поймал себя на неожиданной мысли: отпускать оказалось сложнее, чем он предполагал. Лето начиналось – время, которое каждый из них проживёт отдельно, даже если пока ни один из них не хотел об этом думать.

Глава 11

Летом они почти каждый день переписывались. Иногда перекидывались всего парочкой сообщений, а в некоторые дни могли прообщаться целый день до глубокой ночи, обсуждая всё на свете. Анна писала первой так же легко, как и начинала разговор вживую: могла прислать мысль, что пришла ей внезапно или крутилась в голове с утра, не давая покоя, шутку, случайную фотографию, фразу без контекста. Адам отвечал не сразу, но всегда внимательно. Он привык взвешивать слова, даже в сообщениях, но рядом с ней это напряжение постепенно ослабевало. Однажды Анна написала ему о фильме, который посмотрела вечером. Там друзья носили одинаковые красные браслеты – как знак того, что они рядом, даже если их нет рядом физически.

Она написала это почти между делом, пока они вели диалог о том, кто из них быстрее сгорит на солнце, разгоняли шутку про её попытку приготовить пасту, «как в фильме», которая в итоге превратилась в кашу. Анна отправила фотографию кухни и написала:

Анна:

Это преступление.

Адам:

Не признавайся полици.

Анна:

Хахахах. Пока смотрела фильм, думала о тебе.

Адам улыбнулся.

Адам:

В каком смысле?

Анна:

Там друзья носят одинаковые браслеты. Типа чтобы помнить друг о друге, даже если далеко. И я вдруг подумала, что ты у меня примерно как эта оранжевая ниточка.

Адам:

Не очень улавливаю, если честно.

Анна:

Ну как же. Помнишь, я дарила тебе её на день рождения? Оранжевую. Ты её, конечно, снял почти сразу…

Адам:

А… ты про ту.

Анна:

Да.

Она добавила ещё одно сообщение почти сразу.

Анна:

Даже если ты её не носишь, это ничего не меняет. Просто, когда я думаю о тебе, внутри ощущение такое же. Как будто есть что-то маленькое, но своё. И оно никуда не девается. Теперь ты у меня как оранжевый браслет. Не обязательно на руке. Просто… со мной.

Адам замер с телефоном в руке. Сообщения были короткими. Обычными, но внутри вдруг стало иначе. Тепло расползалось медленно – от груди к пальцам. Непривычное, почти неловкое ощущение, от которого хотелось и улыбнуться, и спрятаться одновременно. Он перечитал её слова. Потом ещё раз: «Как будто есть что-то маленькое, но своё». Глупо. Очень глупо. И почему-то невероятно важно.

Он сделал скриншот. Почти машинально. Потом открыл галерею и убедился, что сохранилось. Закрыл. Через минуту снова открыл – просто проверить.

Смешно. Он никогда так не делал, но мысль о том, что для неё он – не случайность, не «так получилось», а что-то своё, постоянное, заставляла сердце биться чуть быстрее.

Ему было странно от этого тепла. Он не привык к нему. Не знал, как с ним обходиться. И всё равно не хотел, чтобы оно исчезало.

Он ещё раз посмотрел на экран, будто слова могли стереться. Анна рядом не была, но ощущение её присутствия вдруг стало реальнее, чем расстояние между ними. Через пару дней ребята встретились в парке ненадолго. Анна что-то быстро рассказывала – про автобус, про мороженое, которое растаяло, и вдруг осеклась.

– Стой.

Она схватила его за запястье.

– Это что?

Адам сделал вид, что не понимает.

– Где?

– Вот это, – она ткнула пальцем в оранжевую нитку. – Ты её всё-таки носишь.

Парень неловко усмехнулся.

– Ну да.

– Ты же снял её тогда. В тот же день.

– Ну… – он пожал плечами. – Тогда было странно её носить.

– А сейчас не странно?

– И сейчас тоже странно…

– Тогда зачем надел? – она прищурилась.

Он замялся. Почесал шею свободной рукой.

– Чего пристаёшь? Не знаю я… Просто захотел, – потупил взгляд вниз.

– Просто захотел? – она улыбнулась.

Адам фыркнул.

– Ладно, не «просто». Ну… – он запнулся, – ты ведь тогда написала, что думаешь обо мне, и всё дела, – почему-то ему стало очень неловко от её пристального взгляда.

Анна замолчала.

– Про ниточку?

Он кивнул.

– Не хотел, чтобы это было… ну, типа, пусто.

Она смотрела на него дольше обычного. Потом снова коснулась браслета, провела пальцем по нитке.

От этого прикосновения его будто слегка ударило током. Ничего сильного – просто сердце вдруг стукнуло быстрее, а кожа под ниткой стала горячей.

– Дурак, – сказала она тихо, но без насмешки.

Парень улыбнулся.

– Знаю.

Анна отпустила его руку.

– Мне нравится.

– Мне тоже, – ответил он уже увереннее.

И больше они это не обсуждали.

Лето Адам всегда любил больше других сезонов. И одновременно – боялся его. С окончанием школы исчезал привычный ритм. Не было уроков, не было поводов выходить из дома. Он оставался один на один с семьёй – с их делами, ожиданиями, просьбами «раз ты дома, помоги». В этом почти не было отдыха. Только длинные дни и ощущение, что от него снова чего-то ждут. Родителям такой Адам нравился больше: спокойный, незаметный, не спорящий. Он привык соответствовать их представлениям о себе – настолько, что иногда ловил себя на странной мысли: уже не помнит, каким был без этого «надо». Июнь прошёл в городе. Почти всё время – дома. День рождения прошёл, как обычно, – за длинным столом с семьёй и друзьями отца. Разговоры взрослых, тосты, вопросы о будущем. Этот день он никогда не любил. По-настоящему радовался ему лишь однажды – тогда, когда они с Анной только начали сближаться. В остальные годы день рождения оставался формальностью, которую нужно было пережить.

А потом июль всё изменил.

В конце месяца семья уехала за границу – в квартиру, которую считали «местом отдыха». На деле там было жарко, тесно и шумно. Отец решил собрать всех. Даже старшую сводную сестру Адама – от первого брака отца. Они почти не общались, но родитель настоял: «Семья должна быть вместе». Адам её не любил. Она говорила резко, язвила, умела задеть так, что вроде бы ничего серьёзного не сказала – а неприятно становилось надолго. В тот день его отправили гулять с ней и младшей сестрой. «Проведи время нормально», – сказали ему. Прогулка тянулась бесконечно. Сестра жаловалась на жару, спорила по мелочам, отпускала колкости. Он шёл рядом, молчал, считал шаги и ждал, когда это закончится. К вечеру вернулись домой. В квартире уже играла музыка. Отец включил её слишком громко. Было много людей – знакомые, друзья, чьи-то родственники. Гости смеялись, перебивали друг друга, кто-то танцевал прямо в проходе. Отец пил. Это было видно сразу. Он говорил громче обычного, смеялся слишком долго, хлопал людей по плечам сильнее, чем нужно. Несколько раз начинал один и тот же рассказ. Потом вдруг начал спорить – резко, почти агрессивно, не слыша, что ему отвечают. К ночи гости разошлись. Квартира стала тише, но напряжение осталось – как воздух перед грозой. Все разошлись по комнатам. Адам лёг, стараясь уснуть быстрее. Он всегда так делал, когда чувствовал тревогу – притворялся, что её нет. Он уже почти провалился в сон, когда раздался крик. Потом – глухой удар. Как будто что-то тяжёлое упало или во что-то врезались.

Он замер.

Через несколько секунд дверь распахнулась. В комнату вошла мать. Лицо бледное, губы сжаты.

– Лежите. Не выходите, – сказала она резко, глядя на детей. – И ни звука.

Её голос не повышался – от этого было страшнее. Она закрыла дверь. Адам остался лежать, глядя в потолок. Сердце билось слишком быстро. Он пытался убедить себя, что всё в порядке. Ему было четырнадцать. Младшей сестре – десять. Младшему брату – шесть.

Через какое-то время сестра вышла из комнаты – посмотреть, что происходит. Он запомнил, как долго её не было. И как потом она вернулась.

– Адам… – сказала она.

Голос дрожал.

– Папа бьёт маму.

Её лицо он запомнил навсегда. Широко раскрытые глаза. Ужас, который невозможно спрятать. Крики усилились. Потом – удары. Адам попытался встать. И не смог. Ноги не слушались. Они будто приросли к полу. Он сидел на кровати, сложив ноги так, как сидят, когда тянутся – не осознанно, а потому что тело ищет хоть какое-то устойчивое положение. Колени смотрели в стороны, ступни почти соприкасались. Он не помнил, как сел именно так.

Дверь распахнулась резко. Отец стоял в проёме. Лицо перекошенное, дыхание тяжёлое, движения резкие, будто он не помещался в собственном теле. Он не подошёл ближе. Остался у двери.

Ещё удар. Что-то с грохотом врезалось в стену.

Отец шагнул к нему и схватил за грудь, сжав футболку в кулаке так резко, что ткань впилась в кожу. Потянул вверх – почти приподнял.

– Смотри на меня.

Адам не поднял глаз.

Кулак сжался сильнее. Воздуха стало меньше.

– Я сказал, смотри!

Он дёрнул его ближе.

– Четырнадцать лет – и что? Ни характера, ни смелости. Только молчать и прятаться. Тень. Понимаешь? Тень!

Слова били быстрее, чем дыхание.

– Думаешь, твои пятёрки что-то значат? Без них ты вообще никто. Пустое место. Мне стыдно за такого сына.

Последние слова он сказал почти спокойно.

И от этого стало хуже.

Адам чувствовал, как пальцы немеют. В ушах стоял гул. Сердце билось так сильно, что отдавалось в висках. Он понимал, что должен что-то сказать. Хоть слово. Но язык будто прилип к нёбу.

Он смотрел чуть ниже отцовского подбородка, в складку на воротнике рубашки. Если поднять глаза – придётся существовать. А так можно было почти исчезнуть.

Грудь сжимало не от боли – от унижения. От того, что каждое слово будто находило внутри подтверждение.

Отец отпустил его резко. Адам пошатнулся, но удержался на ногах. Внутри стало пусто. И очень тихо.

– Я видеть тебя не хочу. Ни сейчас. Ни потом.

Отец махнул рукой, будто отмахиваясь от мусора.

– Слабак. Ничтожество.

Из коридора снова донёсся крик матери. Глухой, сорванный. Отец развернулся резко, почти с облегчением, и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Адам остался сидеть. В той же позе. С теми же руками, сжатыми в кулаки. Он не запомнил, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Всё расплылось. Снова крик. Резкий, сорванный. Потом – удар. Не по стене. По человеку. Ещё один. Голос отца – уже не слова, а рваные звуки, злость, тяжёлое дыхание. Что-то деревянное треснуло. Ударило. Снова. Мать вскрикнула – коротко, будто воздух выбили. Потом стало тише. Неправильно тише. Дальше – глухие удары. Ногами. Кулаками. Чем придётся. Адам слышал каждый звук так отчётливо, будто стены не существовало. Каждый удар отдавался где-то внутри – в груди, в висках. Он сидел на кровати, не двигаясь. Даже дышал осторожно, почти бесшумно. В ушах стоял гул. Пальцы дрожали, и он сжал их под одеялом, чтобы остановить эту дрожь. Он смотрел на дверь и не понимал, сколько это ещё будет длиться. Слова за стеной не были обращены к нему, но они всё равно нашли его.

Он не запомнил, сколько времени прошло. Только то, что потом снова были крики. И удары. И слова, которые не предназначались ему – но всё равно остались с ним навсегда. Младшая сестра – Тина – села перед отцом на колени. Плакала. Умоляла его остановиться. Он оттолкнул её – и продолжил. Это длилось несколько часов. Адам всё это время сидел неподвижно. Его тело не слушалось – ни руки, ни ноги. Он не мог встать, не мог закричать, не мог закрыть уши. Слёзы текли сами по себе, без его участия, будто тело реагировало отдельно от него. Он был словно в коме: полностью лишён возможности действовать и при этом до предела включён в происходящее. Он ничего не мог сделать, но слышал и запомнил всё. Каждый крик. Каждый удар. Каждое слово. Когда всё закончилось и дом снова затих, это не принесло облегчения. Тишина оказалась обманчивой. Она не означала конца. Последствия пришли не сразу, но оказались непоправимыми. Всё началось с того, что он стал слышать крики. Даже когда их не было. Особенно ночью, перед сном. Стоило закрыть глаза – и пространство наполнялось звуками, которых больше не существовало, но которые были для него реальнее любой тишины. С того момента многое изменилось. Просто не сразу стало понятно – что именно.

Глава 12

Адам никогда до конца не понимал, что происходит с отцом. На людях тот умел быть почти идеальным – уверенным, внимательным, сдержанным. Он улыбался, шутил, умел расположить к себе, производил впечатление человека, который всё контролирует. С ним здоровались первыми, его слушали. В такие моменты Адаму даже казалось, что, возможно, он всё преувеличивает. Что дома ему просто «показалось». Но стоило закрыться двери, как в отце будто что-то менялось. Не резко, не сразу – просто голос становился тяжелее, движения – резче, взгляд – каким-то цепким и холодным. Иногда это проявлялось в мелочах: слишком громко поставленная чашка, слишком долгий взгляд, пауза, от которой внутри начинало сжиматься. А иногда вспышка возникала внезапно, из ничего – из не той интонации, из случайного слова, из усталости. Однажды Адам увидел, как отец держит нож у живота матери. Она тогда была беременна младшим братом. Он до сих пор помнил блеск лезвия под светом кухни и то, как отец говорил почти спокойно, без крика, без суеты – и от этого становилось только страшнее.