Палата маленькая. В ней, кроме меня, еще трое раненых. У одного бойца нога в гипсе, толсто обмотана бинтами и подвешена к спинке кровати. Это Николай Христофоров. Он молодой, голова его в рыжей щетине. Лицо худое, глаза насмешливые. Он постоянно шутит. Говорит, что ранило его по глупости. Ходили они в разведку, выполнили задание. На обратном пути захватили на дороге штабную машину. В багажнике обнаружили шнапс, консервы. Взять было не во что. Он сложил добро в маскировочный халат. Когда ползли по ничейной земле, их, вернее его, заметили. Открыли огонь из пулемета. И пуля перебила ему ногу ниже колена. Товарищи скрыли от командира, что он полз без халата. И ему дали орден. У Николая три ордена и пять медалей. За время войны он побывал и сапером и связистом. Потом уже разведчиком. Говорит, что разведчиком лучше всего.

— Хоть и опасное дело, но интересное, — рассуждает он, — многое зависит от тебя самого. Из разведки никуда не уйду…

Второй боец пожилой. Голова у него маленькая, лицо коричневое и морщинистое. Все время молчит, глядя в потолок. Звать его Иваном Петровичем. Осколок мины выбил у него три ребра, потревожил желудок, который теперь плохо переваривает пищу. Сестра Галя говорит, как только желудок наладит работу, Иван Петрович моментально выздоровеет. Он постоянно лежит на спине, и кажется, прислушивается: начинает ли желудок работать?

Фамилия третьего бойца Аниченко. Лицо и голова его обмотаны бинтами. Правую руку не вынимает из-под одеяла. Когда что-нибудь нужно ему, он левой рукой берет колокольчик, сделанный из орудийной гильзы, и звонит. Сестра приходит, наклоняется к нему. Он что-то шепчет ей.

У меня перевязано колено правой ноги. Правая рука от кости до локтя. Грудь тоже стянута бинтом. И правый глаз. Все дело в нем. Рука, нога и бок — заживут. Но будет ли видеть глаз? Если какой-то нерв потревожен, то капут ему. Недели через полторы снимут повязку, и все прояснится.

Самое страшное прошло: мама побывала в палате. Когда я очнулся и понял, где нахожусь, я осторожно пошевелил ногами, руками. Хотел сесть, но боль в коленке не позволила. Я приподнял над левым глазом бинт. Увидел лицо Христофорова. Он улыбался.

— Чем это тебя? — спросил он.

— Гранатой, — сказал я и тотчас придумал: — Граната лежала возле дороги. Я нечаянно задел ее палкой… А когда меня привезли?..

— Вторые сутки лежишь, — ответил Христофоров.

И я отвернулся к стене, закрыл глаза. Теперь-то уж мама все знает! Сходила к Витьке, ей рассказали. О-о! Что я наделал! Ну почему мы не пошли сразу к гребле стрелять, а свернули к ребятам! Я гадкий, гадкий! Лучше б умереть. Я умру здесь, тогда некому будет мучить маму.

Изничтожив себя мысленно, приняв решение умереть, я немного успокоился.

— А мама приходила сюда? — прошептал я.

Христофоров хохотнул.

— Ишь ты, маму вспомнил! Попал сюда — маму не вспоминай!

— Приходила?

— Нет, не приходила, — сказал он.

В это время дверь скрипнула, появилась сестра в белом халате.

— Заговорил уже, Галенька, — сказал ей Христофоров.

И я увидел яркие губы, темные брови, длинные ресницы.

— Ну как? — сказала сестра.

— Ничего, — сказал я.

— Где болит?

— Нигде.

— И чудесно.

Она вышла, что-то сказала в коридоре. Я услышал знакомые шаги. Глаз мой закрылся. Сердце дернулось, остановилось. Опять вздрогнуло и отчаянно заколотилось. Мама присела рядом. Я так напрягся весь, что казалось, вот-вот во мне что-то лопнет.

Лицо налилось кровью. Ах, умереть бы сейчас, но только не открывать глаз!

— Боренька, смотри, что́ я тебе принесла…

Открываю глаз, из него льются слезы. Ничего не вижу. Утираю их рукой… Что такое?

Мама улыбается! Ее бледное, просто белое лицо улыбается!

— Успокойся, — говорит она, — смотри, настоящее яблоко. Тетя Аня тебе дала.

— Мам, я нечаянно! Я не хотел, мам! Я больше никогда не буду!

— Хорошо, хорошо. Тебе больно?

— Совсем не больно! У меня все цело. И глаз цел. Я видел им. И доктора сказали, что он цел.

— Ты правда видел им?

— Конечно!

Лицо мамы продолжает улыбаться. Вдруг из белого делается серым. Губы белеют. Она хватается рукой за спинку кровати. Сестра поддерживает маму.

— Лежи, Боря, лежи, — шепчет она.

Сестра помогла ей подняться, и они вышли…

Спустя сутки мне становится лучше. Мама ежедневно бывает в госпитале. В палату ее не пускают. Она вызовет сестру, поговорит с ней. Передаст для меня что-нибудь вкусное. Я доволен, что ее не пускают в палату. Развяжут глаз, начну ходить, сам появлюсь перед ней.

Когда я лежу неподвижно, у меня ничего не болит. Немножко ноет колено. К нытью такому привык, не обращаю на него внимания. Стоит пошевелиться, разом болят и рука и нога. Еще допекают вши. В белье их нет. Но в бинты они откуда-то проникают. Тело под бинтами начинает зудеть. Я скребу, скребу по бинту, зуд усиливается. Взять бы нож и ударить им в это место.

— Что, забралась вошка? — скажет Христофоров и зовет Галю. Она разматывает бинт.

В боку болит, когда смеюсь. В госпитале смеяться нельзя. Да и какой тут смех может быть? Но этот Христофоров такой потешный, что сил нет не смеяться. Сам он громко не хохочет. Когда рассказывает что-нибудь, так подмигивает, вытягивает губы, играет глазами, что даже хмурый Иван Петрович улыбается. А я закатываюсь. В боку начинает болеть и в коленке покалывает. Закусываю подушку, трясусь весь.

— Христо-фо-ров! Замолчите! — мычу я.

Он не унимается. До того дошло, что смотреть на него не могу спокойно. Гляну, он подмигнет, а я хохочу.

— Хорош у нас раненый! — говорит он Гале, очень довольный тем впечатлением, которое производит на меня. — Ему здесь кинокомедия!

— А вы, Христофоров, перестаньте дурачиться, — строго отвечает Галя.

— Знаете, Галенька, об чем я думаю, — вдруг меняет тему Христофоров, — я любил дома грушевый кисель.

Я прислушиваюсь. При слове «кисель» почему-то прыскаю и трясусь. Отчего так?..

— Ну и палата у меня, — говорит Галя, качает головой, стараясь не улыбаться. — Вы серьезно о чем-нибудь умеете думать, Христофоров? Вы же могли остаться без ноги!

— Солдату думать не положено, Галенька, — это раз…

— Замолчите, замолчите! — обрывает его сестра, видя, что лицо мое синеет от натуги и я корчусь. — Лежите молча.

Она уходит.

Еще больно при перевязках. Низенький доктор, в очках и с огромным животом, садится на кровать, широко расставляет колени. Некоторое время молча смотрит на меня.

— Что новенького у нас? — скажет он.

Что ответить, я не знаю. Галя разматывает бинты. Слежу за ее руками. Вот она мельком смотрит на мое лицо. Отдирает ватную накладку. Перестаю дышать. В глазу темнеет от боли.

— Все, все, — говорит она, — сегодня ты опять молодец.

Галя придвигает белый тазик, в него выливается из ранки крутыми сгустками гной с кровью. Галя нежно потирает ладонями опухоль. Теперь не больно, а немного щекотно. И хочется чесать, чесать рану. Постепенно зуд расходится по всему телу. Хочется чесать и бока, и живот, и шею. Но я слежу за толстыми пальцами доктора: потянутся они за пинцетом или нет? Потянулись. Взяли его с железной тарелочки. Значит, опять будет копаться в ране, искать осколок. Тут уж такая боль, что плечи мои выдаются вперед, живот надувается, плечи сжимают шею. Голова начинает трястись. Доктор замечает это, выдергивает из раны пинцет.

— Что ж ты молчишь? Зачем молчишь? — ворчит он, ерзая на стуле. — Ты лучше закричи, дурачок. Иногда и голос подать надо. Да…

Он встает.

— Перевязывайте, Галя.

Христофоров и Иван Петрович никогда не кричат. А у них раны пострашней. И я ни за что не крикну.

Наконец снимают повязку с глаза. Галя завешивает окно одеялом. В палате две женщины в халатах, наброшенных поверх гимнастерок. С ними толстый доктор.

Одна женщина говорит мне, что волноваться не надо. Я должен быть спокойным. Что-то рассказывает мне, я не слушаю ее, думаю о глазе. Увижу ли им?

Галя размотала бинт.

— Снимайте, — говорит женщина. — Ну, открывай глаз. Смелей.

Хочу открыть — не могу. Веки не слушаются.

— Не открывается.

Пальцы женщины помогают мне.

— Видишь?

— Не знаю.

— Закройте ему левый глаз, — подсказал кто-то.

Туман. Темные круги. Белеет что-то. Это халаты. Больше ничего не разберу.

— Плохо видно, — шепчу я.

— Приоткройте окно. Ну?..

Молчание.

— Я вижу! — кричу я. — Галенька, я вижу вас! И Николая. Я все вижу!

Некоторое время лежу в полумраке, потом Галя снимает с окна одеяло, приносит картонки с разноцветными кубиками, треугольниками, буквами и цифрами. Я бойко называю цвета, цифры, буквы.

Выписали меня из госпиталя вместе с Христофоровым. Колено и рука у меня перевязаны. Вокруг глаза темный синяк. Он должен скоро исчезнуть. В боку ранки зажили. Осколочки остались под кожей. Когда нагнусь и кожа натянется, они хорошо видны. Из колена вышел с гноем осколок. Из руки — нет. Он или выйдет, или обрастет какой-то пленкой, тогда мясо перестанет гноиться и рана заживет.

Самостоятельно хожу в больницу на перевязку. Если колено заболит, присяду на чьей-либо лавочке. Или лягу на траве между дорогой и тротуаром. Улица пуста. Люди копаются на грядках за городом. Земли там свободной много. Где хочешь вскапывай, сажай картошку, кукурузу. Мы тоже завели огород у леса.

Погода стоит жаркая. Небо синее и очень далекое. За день не пробежит ни облачка. Высоко-высоко кружатся коршуны…

В городе спокойно. А месяц назад несколько суток подряд день и ночь ревели моторы танков. Витька говорит, их привозили сюда по железной дороге. Они съезжали с платформ, без остановки мчались за мост, который починили бойцы. Под Корочей немцев разбили. Говорят, они укрепились в Белгороде. Наши собирают силы, чтобы выбить их оттуда. Как только выбьют, тогда погонят их до границы, а может и дальше. И лето им не поможет. Недавно в городе упали две бомбы. Одна возле базара, другая в огороде братьев Суворовых. Никто не ждал этого. Самолет летел высоко-высоко. Едва виден был. Зачем он бросал бомбы? Попугать?.. Стали летать к фронту наши самолеты. Пролетают туда часов в десять дня. Около двенадцати возвращаются. Мы ждем их, пересчитываем. Каждый раз одного-двух самолетов не хватает.

— Наверно, сбили…

— А может, другим путем вернулись. Или сели где-нибудь чиниться.

Из-за моста почти ежедневно гонят пленных. Иногда небольшими партиями, человек по тридцать-сорок. А то целыми колоннами. Сопровождающие бойцы либо верхом на лошадях, либо тоже пешком. Пленные идут молча. Глядят в землю. Куда их ведут?..

Теперь, когда стало ясно, что я не буду калекой, мама будто и довольна, что я всю весну провалялся в палате. А вот мать братьев Суворовых сошла с ума, лежит в госпитале.

Братья принесли в дом гранату с длинной деревянной ручкой, уселись в коридоре изучать. Говорят, даже ниточку не выдергивали из нее. Граната сама вдруг зашипела, и едва отбросили ее в угол, как она рванула. У обоих братьев теперь нет по одному глазу, а лица покрыты темно-синими пятнами. К матери в госпиталь их не пускают. Если она видит их, то вскакивает с постели, кричит истошно, бросается на людей, на стены.

Когда на огородах и улицах снег растаял, всюду обнаружились мины, гранаты, снаряды. С утра до вечера гремели взрывы и выстрелы. Пупок и его старший брат погибли: привезли на тачке из тюремного сада огромный снаряд в человеческий рост, вместе с тачкой столкнули его с обрыва. От них не нашли ни рук, ни ног. Мать признала их по клочкам одежды, которую собрали милиционеры.

Лягва тоже чуть не погиб. Вскоре после моего ранения они с Витькой сами привели бойцов в сарай бабушки Вари, сказали, вот, мол, мы обнаружили склад. Бойцы унесли и пулемет, и гранаты, и винтовки. Все унесли. Потом страх у ребят поулегся. Бойцы глушили рыбу в реке, и ребятам захотелось. На станции лежали кучи круглых противотанковых мин без взрывателей. Ребята вскрывали их, набивали толом консервные банки. Глушили рыбу. Там, где река огибает рощу, есть одно местечко: заливчик с крутыми берегами. В этом заливе водятся сомы. Плавают у самого дна. И когда их оглушишь, они не всплывают на поверхность. Лягва решил набить толом помойное ведро, чтобы взрывом выбросило сомов со дна. Распотрошили шесть мин. Утрамбовали тол в ведро. Связали в пучок шесть детонаторов. И бикфордов вставили не длинный, около метра. Раскачав, кинули ведро в воду и залегли. Ждали долго. Взрыва не было. Лягва пополз глянуть, выходят ли на поверхность пузырьки. И только подполз к обрыву, как Витька увидел его летящим в воздухе. Дым, грязь, вода закрыли Лягву. Земля колыхнулась, берег осел. Витька не удрал с испугу, побежал к воде. Лягва лежал лицом в грязи. Витька вытащил его на сухое место, откачал. Дня два Лягва позаикался — и все. Теперь они целыми днями пропадают на речке. Дерут раков и ловят пескарей.

Если ребята ловят у моста и я увижу их с веранды, возьму костыль и шагаю к ним. Купаться мне нельзя. Сяду на травке, разбинтуюсь. Пыли здесь нет. Солнце сильно печет. Но от воды тянет прохладой. Река серебрится рябью. Вон у леса пасется коровье стадо. Пастух Ермолай стоит в своей серой войлочной шляпе. Он долго может стоять неподвижно. И похож издали на дерево без веток с вороньим гнездом. Проехал по мосту на велосипеде Водолей. Говорят, когда здесь были немцы, Водолей находился в Москве. Оборонял ее. Отличился там и получил несколько орденов. Почему он их не носит? Он смелый и сильный. Я не боюсь его совершенно.

Мальчишки продолжают воевать друг с другом. Устраивают засады, нападают, забирают пленных, выкупают их. Никто, например, с Гражданской улицы не смеет показаться на нашей. И наоборот. У меня же нет врагов. И я хожу где угодно.

Почти ежедневно встречаю Водолея у хлебного магазина. Когда мама и Дина на огороде, я стою в очереди за хлебом. Как бы рано я ни пришел, очередь уже длинная. Люди сидят, разговаривают. В дверях магазина обычно толпа. Покуда хлеб не привезли, она спокойна.

— Везут, везут! — кричат вдруг голоса.

Через площадь, утопая в песке чуть ли не по колено, маленькая лошадка тащит телегу. На телеге голубая фанерная будка с хлебом. На передке известный всему городу возчик Демьян. Продавщица шагает, несмотря на пыль, следом за телегой. Очередь оживляется. Обычно кто-то пытается навести порядок у дверей. Но усилия напрасны. Несколько человек вызываются помочь занести хлеб в магазин. С последней буханкой толпа, как по команде, бросается к дверям. Давят друг друга, кричат. Каждый норовит поскорей протиснуться. Какого-то парня подсаживают, и он лезет прямо по головам. Крики, ругань.

— Задавили-и-и! — стонет чей-то голос.

— А-а-а!

— Водолей, Водолей! — несется по очереди.

Действительно, через площадь шагает он. Я отхожу в сторонку. В толпе дерутся еще энергичнее, чтоб до его подхода пробиться за дверь.

— Водолеев, что ж это такое? — кричат женщины из очереди.

— Что здесь происходит? — медленно говорит Водолей, останавливаясь с таким видом, будто впервые в жизни видит подобную картину.

— Там все без очереди, Водолеев!

— А ну разойдись! — грозно командует он.

Толпа пыхтит. Рыжеватое лицо Водолея краснеет.

— Ах, так! Хорошо!

Он становится правым плечом к толпе, обеими руками начинает отшвыривать людей.

Там, где не справятся три других милиционера, Водолей справляется один. Его били. Подстерегали где-то ночью, говорят на Пархомовской, за ларьками, оглушили чем-то. Он даже в больнице лежал. Но все равно никого не боится, даже инвалидов. А они страшно дерутся, и в городе их много.

Возле базара, через дорогу от него, на углу стоит кирпичный домик.

Он принадлежит пожилой женщине, ее зовут Моздовихой. Она полна. Лицо всегда нарумянено, а губы ярко накрашены. Ноги у нее пухлые, ботинки с высокими голенищами и со шнурками. Ноги плохо слушаются ее, и ходит Моздовиха на костылях. При немцах она продавала на базаре конфеты-леденцы, сама их изготовляла. Теперь в ее доме живут приезжие инвалиды.

Во дворе дома часто валяются пьяные. Моздовиха гонит самогон. Продает. На днях милиция окружила дом, хотела забрать аппарат. Инвалиды забаррикадировали дверь сундуком. Из окон торчали пистолеты, обрезы. Собрался народ.

Мы с Витькой сидели под забором на другой стороне улицы, наблюдали.

— Ну, кто первый подойдет? — кричали инвалиды. — Кому из вас жить надоело?

Милиционеры прогоняли людей прочь, но люди не уходили, смотрели.

Вдруг появился Водолей. Узнав, в чем дело, смело пошагал к крыльцу. Уж что бы тут было, трудно сказать. Мы ожидали пальбу. Но подскакал верхом на лошади начальник милиции Дубровский, приказал снять осаду.

Моздовиху несколько раз брали в милицию. Подержат там и выпустят обратно.

Дома я много рассказывал про Водолея, про дом Моздовихи. Мама упрашивала меня не ходить на базар и к этому дому. Я сказал, что ладно, не буду, но как не пойти туда? Базар — самое оживленное место в городе! Там столько разных людей, столько разных происшествий.

Я прислонюсь к заборчику и стою. На самом базаре земля утоптана. Вокруг песок наполовину с пылью. От ног и колес пыль поднимается и висит в воздухе. Жарища страшная. А многие люди, особенно деревенские, в фуфайках, в кожухах. Толкотня, крики, ругань. Вот толпа вдруг раздалась. Образовался круг. В центре его высокий худой парень в солдатских брюках. На шее у него не кадык, а будто камень под кожей. Перед парнем столик, на столике три карты.

— Кручу, верчу, за это денежки плачу! — кричит он, весь дергаясь, перебирая длинными пальцами карты. — Тетушка Алена прислала тридцать три миллиона! Не пропить, не проиграть — половину калекам раздать! Ну, кто желает? Вот три карты? Где туз пикей? Угадаешь — сто рублей! Нет — гони червонец. Кто?

— Вот он! — прижимает карту пальцем мужик в малахае. Лицо его бледнеет. — Вот! — кричит он зачем-то.

— А деньги есть у тебя? — говорит парень.

— Есть, есть!

— Покажи!

— Да есть, ты открывай! Вот деньги.

— Открывай сам.

И толпа охает: мужик открыл короля…

Муку и овес продают стаканами. Соль рюмками.

— Держите! Держите! Караул! — визжит женский голос где-то в середине толпы.

Вдруг появляется странная женщина. Босая, мужская рубашка на груди порвана, видна коричневая грудь. Торговки моментально прикрывают руками и телом свой товар. А она решительно требует у одной из них:

— Дай картоху!

Ей моментально дают. Она отходит, вдруг бьет себя в грудь костлявой рукой и на весь базар сыплет проклятия городскому начальству. Милиция ее почему-то не трогает.

От жары, пыли, запаха пота, но главное от жары, голова моя начинает кружиться. Перед глазами мерещатся темные точечки. Надо уйти домой и полежать.