Земля в этом месте мягкая. Лопата входит в нее свободно. Выбрасываю через плечо подряд несколько лопат земли, утираю пот со лба и оглядываюсь. Яма мне по плечо. Козырь, Лягва, Витька и Дмитрий заглядывают в яму.

— Пожалуй, хватит? — спрашиваю я.

— Хватит, — бросает Витька.

Подчищаю дно и выбираюсь наверх. В пяти шагах от вырытой ямы лежит, завернутый в две трофейные рубашки, мальчишка, который в полиции сказал нам, что кто-то взорвал железнодорожный мост. Его зовут Генька Остапенко. Мать его до немцев работала в магазине продавцом, сестра продавала воду около кинотеатра. Отец сейчас где-то на фронте. А Генька лежит мертвый, закутан в рубашки и перевязан шпагатом, которым были перевязаны немецкие посылки. Лягва и Козырь берутся за шпагат у головы Геньки, я и Витька поднимаем труп за ноги. Подносим к могиле. Дмитрий прыгает в нее и принимает тело на руки. Лягва и Козырь опускаются на колени и осторожно опускают мертвого.

Яма вырыта как раз по росту, и макушка убитого чиркает по стенке. Приносим заготовленные ветки, прикрываем ими труп и засыпаем могилу землей. Все это делаем молча, медленно. Когда могила засыпана и над ней вырос маленький холмик, бросаю лопату в кусты. Мне хочется убежать куда-то. Убежать, убежать и убежать. Разговаривать не хочется, и видеть никого не хочется. Вспоминаю, что как раз на этом месте еще до немцев мы играли в войну. Играло мальчишек пятнадцать. Среди них был и Генька. Он еще тогда кричал на Козыря, что увидел его первым, а Козырь не хотел падать и говорил, что Генька не мог его первым увидеть. Теперь Генька похоронен здесь же…

В тот день, после страшной ночи, мы просидели на деревьях до полудня, и никто не показался. Потом мы перетащили вещи в другую пещеру, выше на горе́. Там ручья нет, но мы все-таки решили перебраться. Пообедав, отправились по одному в город. Было воскресенье. Народу на базаре полно, и мы не очень боялись. Сошлись вместе и ходили, прислушиваясь к разговорам.

— Карта! — кто-то окликнул меня.

Это был Колька Росинский. Он сидел под забором около будки, где прежде работал сапожник. Мы подошли и присели на землю. У Росини пазуха набита спелыми яблоками. Он угостил нас и спросил.

— Ребя, вы не встречали Геньку Остапенко?

— Нет, — покачали мы головами.

Росиня вздохнул, потер глаза и еще раз вздохнул:

— Он пропал…

— Забрали? — спросил я.

— Нет, не забрали… В лесу пропал. Вчера с вечера они с Крысой собирались убежать в пещеры. Меня звали, я не пошел. Они ушли. Крыса вернулся сегодня днем, а Геньки нету. Мать его прибегала к нам, потом в полицию бегала — нигде нет его…

У меня закрылись глаза, а когда открылись, я оглядел товарищей.

— А в какую пещеру они собирались? — спросил Козырь.

— А в ту, которая в Никитином овраге… Я был у Крысы сегодня. — Росиня замолчал и посмотрел на нас. — Только матери его ничего не говорите. Крыса сказал, что они ночью попали в лесу в две засады и в них стреляли… Сначала их пропустили к пещере и прямо из пещеры стреляли. Они бросились бежать и около дороги наскочили еще на засаду. Крыса слышал, как Генька закричал, обогнал его и пропал в кустах. Куда побежал Генька — он так и не знает.

— Полиция! — проговорил Росиня быстро и вскочил.

От управы шагали Васюра и полицейские. Мы перелезли через забор и, не сговариваясь, побежали к дому Крысы. Там он рассказал всю правду. Рассказал, как собирались, как вечером ушли в лес. Хотели в первую пещеру забраться, но там оказалась вода, и они решили уйти в Никитин овраг. Ночью добрались до оврага. Первым полез в пещеру он, Крыса. В пещере кто-то сидел и выстрелил в них. Крыса закричал с испугу, и они побежали. На дороге увидели солдат. Крыса свернул сразу в кусты. Сверкнул огонь, грянул выстрел. Генька взвизгнул и бежал совсем рядом, но отстал. Крыса бежал до тех пор, пока не очутился у речки. Долго ждал Геньку — и не дождался.

Мы ничего не сказали Крысе и ушли. Часа три бродили по лесу, кричали: «Генька! Генька!» Никто не отзывался. Потом Дмитрий нашел Геньку по следам. Генька сидел за дорогой, забившись под куст терновника, обхватив руками плечо. Рубашка на нем была порвана, и вся правая половина тела залита кровью.

— Генька! Генька! — зашептали мы.

Но он был мертв…

Ах, если б можно было возвратить прошлое! Ведь мне хотелось тогда ночью пойти в город. И Лягва про это говорил. Мы не сидели б в пещере, и Генька бы с Крысой залезли туда, и ничего бы не случилось. Почему так получается?.. А врагам мы отомстим за Геньку. Обязательно отомстим… Матери Генькиной ничего сейчас не скажем. Она может сойти с ума от горя. Мы дали клятву молчать. Генька мне часто снится. И всегда он кричит: «Не надо убивать! Не надо! Борька, спасите меня!» — «Где ты?! Где ты?! — кричу я. — Генька! Мы за тебя отомстим!»

Мне давно не снились убитые и разорванные, которых я видел. А теперь снова снятся. Являются и утопленники, и безногие лошади с разбитыми головами. Но чаще всего снится распухшая человеческая голова с синим лицом, с громадными потрескавшимися губами, к которым присосались черные пиявки. Глаза у этой головы огромные. Они сердито вращаются, и чей-то голос кричит: «Ага! Ага-а! Мерзавец, попался!» Во сне я катаюсь по земле, охаю и, если проснусь, вскакиваю, хочу бежать, но сил нет, и я падаю…

Я заболел и сейчас не знаю, где нахожусь. Часто вокруг меня никого нет из ребят, и в воздухе так темно, что боюсь подняться, чтобы не свалиться в пропасть. Эта пропасть вот здесь, у самых ног. Стоит немного просунуться вперед — и я полечу в нее. Чтобы во сне не свалиться, отползаю чуть-чуть, — далеко ползти не пускает стена. Я прижимаюсь к ней, скребу ее ногтями, они скользят по камню, и тогда стараюсь зубами грызть стену. Но зубы тоже скользят. Лицо становится мокрым от слюны, выступающей изо рта белой пеной. Кто-то чем-то мягким утирает мне щеки, шею. На миг появятся Лягва или Витька. Я с удивлением смотрю на них, улыбаюсь. Но вместо Витькиного лица вдруг возникает передо мной распухшая голова. «Не я! Не я!» — рвется из меня крик. В лицо ударяет чем-то холодным, во рту появляется что-то вкусное. Я глотаю и глотаю до тех пор, пока это вкусное не делается противным. Тогда я кручу головой и стараюсь выплюнуть все, что глотал.

Бывают моменты, когда вдруг вижу себя сидящим около ручья. Ребят никого нет, пещера пуста. Вокруг тихо. Совсем близко поет горлица. Где-то кукует кукушка. Ручей шелестит камешками. Думаю, что это снится сон, думаю о том, чтобы как можно дольше не проснуться, и сижу, боясь двинуться. Наверху оврага листья дубков и тополей слабо шевелятся, а здесь они спокойны, как и на кустах терновника. Рядом с собой обнаруживаю кучку больших спелых яблок. Перекладываю их в ручей, они увеличиваются в размерах, и под прозрачной холодной водой красные бока яблок делаются еще красней. Жую сочные яблоки, и жую не спеша, опять же чтобы не проснуться. Всегда, если во сне начинаешь кричать или бежать, обязательно проснешься. А если проснусь, опять вокруг меня будет война, немцы и будет страшно. Интересно, где сейчас Лягва, Козырь, Витька? И Дмитрий с ними стал уходить. Он такой шустрый и ловкий, что просто удивительно. И он ничего не боится. Плохо только, что он крестится. Да, я видел, как он крестился. Ложась спать, он становится на колени и быстро-быстро крестится, а губы его при этом что-то шепчут.

— Ты веришь в бога? — спросил я его однажды.

— Бог есть, — сказал он мне, — у меня есть бог. Если б не он, я бы давно сгорел или умер бы с голода. А я не умер и зимой не замерз, потому что молился.

И Дмитрий рассказывал про бога, про ведьм. У них в деревне водились ведьмы. Одна жила прямо в хате. Днем работала, как и все, а ночью сдаивала коров. Ведьму пытались поймать — и так и не поймали.

У Дмитрия она тоже сдаивала корову. Однажды дед его, мать и соседка решили подкараулить ведьму. Ровно в полночь вышли из хаты и подкрались к хлеву. Притихнув, они ясно услышали, как кто-то сосет вымя у коровы и чмокает губами. Но когда вскочили в хлев, никого не увидели, а в темном углу под крышей зашумело и завыло страшно. Дед потом говорил, что они забыли крест наложить, тогда бы ведьма не исчезла. Вообще Дмитрий знает много страшных историй. Он так рассказывает, что во время рассказа веришь ему всегда…

Сколько прошло дней, как мы в лесу? Должно быть, очень много. А что, если съесть чего-нибудь? Не проснусь ли от этого? Живот вон как подвело, и ребра торчат. Только воды пить не буду. От нее мне очень худо. В ручье вода белая, а когда выпьешь, обратно выливается зеленой и горькой… Полететь бы сейчас на небо. С высоты увидел бы отца и спустился к нему. Он бы обрадовался… Сейчас поднимусь, помашу руками и, может, полечу. Нужно только встать на бугорок и разогнаться. Вон до того бугорка добегу, оттолкнусь и полечу. Прежде же летал во сне… Вот так. Только угадать, чтобы оттолкнуться с левой ноги, с правой я не сильно отталкиваюсь. Трава скользит перед глазами, отталкиваюсь с левой ноги и взмахиваю руками. Но они не опираются о воздух. Хочу еще раз взмахнуть и грохаюсь на землю. Во рту больно. Из носа течет кровь. В груди больно. Хочу подняться, хочу осмотреться, глаза не раскрываются. Голова слабо кружится. По шее ползет что-то теплое. Боль постепенно затихает, раскидываю руки и успокаиваюсь…

Прошло, наверно, еще сто дней, когда я снова открываю глаза. Лежу в пещере. Друзья сидят напротив и разговаривают.

— Она сбежит. Вот посмо́трите — Зойка сбежит по дороге, — говорит Витька. — Если б не мать, она бы и на вокзале не появилась.

— Борькина мать спрашивает: «Как Боря, Петя?» Я говорю: «Ничего, тетя Катя, он с дедом рыбу пошел сегодня ловить».

— Двенадцать вагонов насажали людей!

— А один вагон был с мальчишками. Их привезли откуда-то.

Разговор переходит в шепот.

Витька и Лягва что-то сердятся на Козыря.

— Так не делают друзья! — шипит Витька. — Я всегда все рассказываю, а ты молчишь. Будешь тянуть десять колов!

— Хоть и командир, а будешь! — вставляет Лягва.

— Я не про наши дела врал! Отец сказал, чтоб я молчал, я и не говорил. А если соврал, что его убило, так никому из нас от этого плохо не было.

Оказывается, Лягва столкнулся на базаре нос к носу с отцом Козыря. Тот не узнал Лягву, обошел его и что-то сказал торговке. Торговка насыпала ему в сумку яблок. Лягва бросился за Козырем, но когда вернулся с ним к тому месту — отца уже не было.

Заговорил о чем-то Дмитрий. Говорит он тихо, и мне ничего не разобрать. Нужно б приподняться, и я пробую поднять голову: она делается тяжелой, будто в нее насыпали пуль. Дмитрий кончает рассказывать. Все молчат.

— Ну, давай по-тарабарски разговаривать, — предлагает Лягва.

По-тарабарски разговаривать очень интересно. И, привыкнув к такому разговору, между собой можно говорить о чем угодно, не боясь, что подслушают.

Дмитрий умеет говорить по-тарабарски очень быстро и всякое слово. Он так же быстро говорит «по-обратному». Где он этому научился — неизвестно.

— Про завтра будем говорить или о сегодняшнем? — спрашивает Дмитрий.

— О сегодняшнем. Вначале о сегодняшнем, потом о завтрашнем.

— Мыл-мыр-ры сел-се-ре-гал-го-ро-дняллара был-быры-лиллири нал-на-ра балбаза-ре-лле-ре.

Дмитрий произносит эти звуки медленно и, замолчав, осматривает всех.

— Ну, что я сказал? — спрашивает он.

— Повтори еще, — просит Витька.

Дмитрий повторяет уже быстрей.

— Мы сегодня были на базаре, — переводит Козырь.

— Верно. А сейчас что скажу: залзара-втраллара полпоро-йделде-рем в гол-горололород для-ляря тол-торо-голгоро чтол-торо был-быри улурузналлорать где-ллере жилжиривелверет Яляря-шалшара жар-жараренные гволгвороздилдири… Ну?

Лягва быстро переводит:

— Завтра пойдем в город для того, чтобы узнать, где живет Яша Жареные Гвозди.

Дмитрий кивает.

Тренируются на тарабарском языке долго. Затем переход на «обратный» язык. На обратном языке разговаривать проще, но его могут быстро понять. Вся суть в том, что конец слова ставится на место начала, а начало в конец.

— Втра-за идем-по чкунаре? — говорит Витька.

— Идем-по, — соглашается Козырь.

Это Витька спросил: «Завтра пойдем на речку?» Козырь ответил: «Пойдем».

Постепенно фигурки друзей начинают расплываться, серый туман закрывает их. Голова моя откидывается назад. Опять темнота. Это я опять засыпаю…

Просыпаюсь под кустом терновника. Вечереет. Лежу животом на расстеленном одеяле шагах в пяти от входа в пещеру. Вход закрыт кучей веток. У самой головы кусок колбасы, вареные картофелины и яблоки. Хочется поесть. Кусаю колбасу и сразу отдергиваю ее ото рта: больно зубам. Трогаю их — качаются. Кладу голову на руки и оглядываюсь. На земле валяются маленькие желтые листики терновника. На ветках кустов черно-синие ягоды величиной с ноготь большого пальца. Ягод много. Если сорвать несколько ягод и раскусить во рту? От такой мысли один глаз у меня закрывается, лицо дергается и сладковатая слюна наполняет рот: ягоды терновника очень кислые.

Скоро осень. Уже осень. Я всегда чувствовал ее раньше, чем все говорили, что она пришла. И даже когда листья еще не падали с деревьев, я уже чувствовал приближение осени. Рано утром, сидя на крыльце нашего дома, я обнаруживал, что на земле вокруг крыльца сделалось спокойней: нет букашек, там и тут тянутся откуда-то залетевшие паутинки в мелких-мелких капельках росы. Чувствовал, что из сада тянет не мягкой, веселой свежестью, а сухим холодком, от которого тело покрывается гусиными пупырышками. Пахло из сада спелыми яблоками, еще запах этих яблок доносился из сарая. Над головой чистое голубое небо казалось холодным; нежными, но холодными были лучи солнца, только-только выглянувшего из-за сарая, и холодными, печальными казались цветы на клумбах, забрызганные сверкающей росой. И мне становилось всегда грустно немножко. Поскорей уходил в комнату, забирался в постель под одеяло и, сладко жмурясь, старался заснуть снова.

Сейчас я припоминаю все это, трусь щекой о руку, другой рукой хочу натянуть на голову одеяло и вдруг замираю. Что-то тяжелое упало в овраге и покатилось. Неожиданно перед глазами появляются сапоги. Поднять голову боюсь. Это человек. Он сопит надо мной, громко дышит. В стороне зашелестели ветки и послышалось:

— Где ты, Степан?

— Здесь. Иди сюда! — раздается над моей головой грубый голос.

Один сапог делает шаг ко мне. Широкие носки отворачиваются влево. Появляются еще сапоги. Около них приклад винтовки.

— Кажется, это Никитин овраг, — говорит грубый голос.

— Отсюда далеко еще?

— Километров двадцать… А смотри, городок как на ладони виден, а?

— Батарею б гаубиц сюда… Держи.

Чиркнула спичка и, не погаснув, падает около моей руки. Потихоньку задираю подбородок кверху и жмурюсь. Надо мной немецкий китель с белыми железными пуговицами, черный автомат и немецкая каска. Это полицейские. Камнем промелькнула какая-то птичка. Опускаю голову. Теперь только не шевелиться. Пистолета у меня нет — его, конечно, забрал Витька. Может, ребята подоспеют и выручат?

— Прошлый раз я здесь проходил ночью, — произносит над моей головой спокойно-грубый голос, — тогда мы немножко сбились с дороги. Теперь-то не собьемся.

— Нужно как можно быстрей добраться…

— Да. А то этого гада не успеем прихлопнуть. Постой-ка. Смотри…

Ветки надо мной раздвигаются.

— Пацан лежит.

— Живой?

— Посмотрим…

Один из стоявших присаживается. Чувствую запах махорки и водки. Шершавые пальцы скользят по шее и задерживаются на груди.

— Живой… Эй, хлопец! Хлопец! — пальцы трясут мою голову. — Слышишь? Пацан!

Ну конечно, это свои люди! Это партизаны! Так обращаться могут только свои. Сейчас подниму голову и скажу, кто я такой. Но почему она не поднимается? И снова в ней стучат молоточки. Меня переворачивают на спину. Мелькают ветки кустов. Между ними голубые кусочки неба. Надо мною склоняется бритое лицо с черными глазами.

— Ну-ну, отвечай… слышишь, хлопец?

Хочу кивнуть, что слышу, и кажется, киваю и улыбаюсь.

— Дай-ка воды, — говорит голос.

Между зубов просовывают горлышко. Теплая и пахнущая чем-то неприятная вода заполняет рот, течет по шее.

— Ну глотай, глотай же!

Кручу головой, хочу сказать, что пить не желаю, что от воды мне плохо. Но вода лезет в горло, и я глотаю ее.

— Вот так, вот так, — повторяет голос у самого уха.

Отворачиваюсь от неприятного горлышка, вздыхаю, и тут же проглоченная вода зеленой горькой струей выливается обратно. Говорю, что я сбежал от немцев, и теряю сознание… Теперь снится сон, что я плыву по реке. Плыву в хорошей, недырявой лодке. Река спокойная, очень широкая, и берегов не видно. Я только слегка-слегка гребу веслами, а лодка плывет быстро. Порой глубина уменьшается, и слышно, как по дну лодки и по бортам чиркают камешки и коряги. А вот прямо из воды растут ивы. Ветки их опускались к самой воде. Изредка листья касаются моего лица. Одна веточка стегнула по щеке. «Осторожней, осторожней», — слышится чей-то голос. Оглядываюсь по сторонам, никого не вижу и, думая, что это тоже мне снится, оставляю в уключинах весла и вытягиваюсь на дне лодки…