Стелла не могла пошевелиться.

Как бы она ни старалась, ей не удавалось окончательно прийти в себя. Воспоминания Мэнни прокручивались в ее сознании снова и снова. Неважно, сколько раз она их видела – каждый раз она испытывала такой же острый шок, как в первый. В каком-то смысле становилось даже хуже: теперь она знала, что ее ждет. Грохот бешено колотящегося сердца, этот привкус во рту – снова, и снова, и снова.

Иногда порядок событий менялся: сначала мальчик, потом Куинни; кролик бежал, сгорая; дым, взрыв – но все это никуда не исчезало. Цикл завершался, Стелла проваливалась в короткий прерывистый сон, а затем все начиналось сначала.

Время от времени временная шкала немного продвигалась вперед, и в ней появлялось что-то новое.

Мэнни просыпается в больнице, его осматривают врачи. Он забивается в угол палаты, пульс гулко стучит в ушах. Этот проклятый привкус снова наполняет рот, а медсестра смотрит на него сверху вниз. Ее взгляд полон жалости, она пытается что-то сказать успокаивающим голосом, а за ее спиной стоит пожилой мужчина в форме санитара и подозрительно разглядывает Мэнни.

Затем Стелла возвращалась на лодку, и они опять делили ту сигарету. Она пыталась сломать сценарий, кричала и вопила, стараясь заставить солдат услышать ее. Но Куинни просто продолжал смеяться и шутить, и она поняла, что ощущение собственного выбора – лишь иллюзия. Ценой невероятных усилий она могла немного изменить ракурс, но не ход событий. Это было то ужасное болото осознания: что бы ты ни делал, ничего нельзя изменить.

Последовательность запускается в очередной раз. Только теперь в конце Мэнни стоит в поле, и человек в форме с густыми усами и почти комично свирепым выражением лица всучивает ему в руки винтовку и начинает орать. Затем появляется привкус, грохот сердцебиения, и он не может пошевелиться. Он просто стоит, дрожа. Воспоминания внутри воспоминаний: мальчик, кролик, Куинни – все они возвращаются к нему, пока он стоит в этом поле, дрожа. Сержант что-то говорит, и Мэнни в ужасе опускает взгляд и понимает, что потерял контроль над мочевым пузырем.

Затем все возвращается к началу, и они снова на той лодке.

В другой раз Мэнни уже вернулся домой. Он идет по улице – Роза держит его за одну руку, Дотти за другую. Она/он должен быть счастлив – ведь это все, чего они хотели, – но это не так. Они идут по Маркет-стрит, и прохожие бросают на них неодобрительные взгляды. Не на них – на него. Они смотрят на него. Роза высоко держит голову, дерзкая, гордая. Дотти, к счастью, ничего не замечает, виснет на папиной руке, напевая себе под нос веселую песенку. Но глаза… все, что чувствует Мэнни, – это эти взгляды, сверлящие его.

Сердце грохочет, привкус во рту возвращается, и вот он уже в парке, сидит на скамейке, один. У него бутылка чего-то гадкого на вкус. Он делает глоток, но, как ни старайся, этот привкус ничем не смыть.

И с ужасающей неизбежностью все начинается снова.