Я и сейчас не знаю, что заставило ее явиться к нам с отцом, но думаю, она сама его с какой-то целью уговорила, одурманив сознание. Хотя все могло быть и по-другому. А потом с нашей семьей стали происходить очень странные вещи. Началось с того, что мы все перестали спать по ночам. То есть на всех членов семьи, а нас было трое, напала такая жуткая бессонница, что не помогали никакие таблетки, даже сильнодействующие уколы снотворного. Первое время мы еще как-то держались, но потом, когда от усталости уже начали слезиться воспаленные глаза и появились галлюцинации, нас всех положили в больницу. Самые лучшие врачи пытались понять причину нашей бессонницы, бились над нами днем и ночью, собирали консилиумы, даже приглашали специалистов из-за границы, но все бесполезно. Уснуть мы могли только под общим наркозом, после чего буквально впадали в бешенство, бросаясь на людей. При этом меня мучили ужасные головные боли, я почти ничего не соображал, словно за меня думал кто-то другой и науськивал на окружающих. Этот ад длился почти месяц, и никому из нас ни разу не пришло в голову связать происходящее с тем памятным днем, когда отец привел в дом ту молодую женщину.
Пока мы болели, должность отца занял другой человек, а его немного понизили в должности, но, правда, не настолько, чтобы отобрать госдачу и машину. Мать у меня тогда уже не работала, была на пенсии, и на ней происшедшее никак не отразилось. Разве что она стала немного замкнутой, все время о чем-то думала, и никто не мог понять, что происходит в ее поседевшей голове. Иногда она казалась мне безумной, особенно когда забывала причесаться после сна и ходила из угла в угол по своей комнате в одной ночнушке. Это были страшные дни, Гыча. Я стал плохо учиться, потому что много пропустил, учителя, прослышав о служебных неудачах моего отца, начали косо на меня поглядывать - в общем, мне казалось, что вся наша жизнь пошла прахом. Наивный, я тогда не знал, что самое страшное ждет нас впереди и оно уже было не за горами. Примерно через неделю после того, как у нас восстановился сон и мы вышли из больницы, пришла другая напасть: у нас пропал аппетит. У всех троих, кто был свидетелями и участниками расправы над Софьей. Я должен признаться, что помогал тогда матери бить Софью, - он скромно опустил глаза и с досадой поморщился. - Кто ж знал, что так все обернется. Я только пару раз и пнул ее под бок, но она все запомнила, стерва. - Он зачем- то потрогал свою коленную чашечку. - Короче, мы перестали есть. Нас начинало выворачивать наизнанку при одном только упоминании слова "еда". Мы не могли смотреть на еду - нас сразу рвало, причем мать рвало кровью, а иногда мне казалось, что, вместе с кровью выползают наружу ее внутренности. - Он брезгливо поморщился. - За неделю вынужденной голодовки и постоянной рвоты мы истощились настолько, что нас невозможно было узнать. Врачи опять настояли на госпитализации, нас стали кормить, вводя пищу в желудок через трубу во время сна, но, проснувшись, наши организмы тут же все отторгали. Светила медицины утверждали, что мы всей семьей попали под какое-то вредоносное излучение, других причин они не видели. Врачи были в растерянности. Неожиданно так же, как и в первый раз, наши мучения прекратились, но тут началась другая беда: на нас напало обжорство. Первые дни, выписавшись из больницы, мы думали, что это естественное следствие вынужденной голодовки, но потом, когда каждый из нас и часа не мог провести без того, чтобы не съесть килограмм мяса или колбасы, мы поняли, что это неспроста. К тому времени моего отца опять понизили в должности, на этот раз у нас отобрали машину, и отцу приходилось ездить на работу на своей "Волге". Впрочем, на работу он ходил буквально неделю - потом уже просто не мог выходить из дома - так его разнесло от обжорства. К тому же нас мучили жуткие запоры...
- Молодец, Софья! - не удержавшись, усмехнулся Гыча.
- Легко тебе говорить, - ничуть не обидевшись, вздохнул Адольф Петрович. - А мы тогда чуть концы не отдали. Две недели так страдали. Если врачи насильно лишали нас пищи, чтобы желудок отдохнул хоть немного, то мы начинали поглощать все вокруг, включая постельное белье, свою одежду и обувь. На нас было страшно смотреть, нас держали в психушке привязанными к кровати. Однажды мать, которая как-то сумела высвободить одну руку, схватила подошедшую с уколом медсестру, вырвала у нее зубами целый кусок мяса из ляжки и, не жуя, проглотила. Когда медсестру, потерявшую сознание от болевого шока, наконец сумели оттащить, мать уже успела объесть ее ногу до кости. Естественно, когда эта напасть закончилась, ни о какой работе для отца уже не могло быть и речи. Он впал в прострацию, перестал разговаривать с людьми, все время сидел в своем кабинете и что-то писал. Когда к нему входили, он сразу прятал листки в ящик стола и запирал. Мать, которую не хотели выпускать из психушки и выписали лишь под давлением фактов ее героической биографии, окончательно свихнулась и даже не заметила, как мы переехали в другую, более тесную квартиру, как нас покинула прислуга, а я бросил школу и превратился в бродягу, связавшись с уголовниками вроде тебя.
- Я не уголовник, - буркнул Гыча.
- Скоро им станешь, не волнуйся, - пообещал седой с противной улыбочкой. - Такие, как ты, долго на свободе не живут. У тебя на лице вся твоя бандитская сущность нарисована - меня не обманешь. Но слушай дальше. Прошел примерно месяц, как мы выписались из больницы и даже стали забывать о постигших нас несчастьях, как вдруг на пороге нашей новой квартиры на окраине Москвы появляется Софья. Вся такая нарядная, красивая, веселая, с огнем в глазах и словно еще моложе, чем была. А надо сказать, что я с первого взгляда влюбился в нее до потери пульса, и во время всех наших несчастий ее лицо всегда стояло передо мной, она смеялась и говорила, что придет время и я все равно буду принадлежать ей. Я тогда не понимал, что она имеет в виду, мне казалось, что она намекала на постель, и радовался, как дурак. Но, увы, все вышло иначе, - он скорбно уронил голову, и Гыче показалось, что он вот-вот заплачет. Но тот посмотрел на него злыми глазами и заговорил очень твердо: - Так вот, она пришла к нам и с присущими ей наглостью и бесстыдством потребовала позвать отца. Мать хотела снова наброситься на нее, но я не позволил. Я смотрел Софье в глаза и видел все то, что чудилось мне в моих видениях, она словно подтверждала, что все сказанное ею - правда. Я стоял и хлопал глазами, не в силах оторваться от ее красивого лица, а мать кричала за моей спиной что-то оскорбительное, стараясь плюнуть ей в лицо, но Софья не обращала на нее внимания, словно вся эта грязь не имела к ней никакого отношения. Наконец появился отец. На него было страшно смотреть. Он весь иссох за последние несколько дней, под глазами висели синие мешки, волос на голове почти не осталось, его всего трясло, в глазах горело безумие - в общем, от былого величия не осталось и следа.
- Ты звал меня? - спросила Софья. - Я пришла.
- Как ты узнала? - глухо спросил отец, не глядя ей в глаза, и вдруг впервые в жизни ударил мою мать, которая все никак не могла успокоиться. Он ударил ее очень сильно по лицу кулаком. Она отлетела в сторону, ударилась виском об угол тумбочки, и с тех пор я уже никогда не видел ее живой. Но тогда мы с отцом еще не знали, что мать умерла. Мы с ним просто забыли о ее существовании, полностью поглощенные Софьей.
- Прошу тебя, - заговорил отец, - ради моего сына, сними свое проклятье. Ты уже все погубила, что могла, у меня ничего больше не осталось, так по-. жалей хоть его, он ни в чем перед тобой не виноват.
- Хорошо, - сказала она, окидывая меня лукавым взглядом, - я согласна. Но тебе придется принять на себя его долю проклятья.
- Мне уже все равно, - сказал отец. - Только учти: если обманешь и с сыном что-то случится, я тебя с того света достану. А не тебя, так потомков твоих, и не будет им покоя и счастья в жизни.
Я слушал его, и мне казалось это бредом окончательно слетевшего с катушек отца - он ведь никогда
не был склонен ко всякого рода суевериям. Но Софья не смеялась, она внимательно смотрела на него, в ее глазах даже испуг мелькнул на мгновение, правда я так и не понял, чего она испугалась. В конце своего визита сказала, чтобы он готовился к самому главному испытанию, и ушла. Отец отдал ей исписанные им листы бумаги, целую кипу, и я до сих пор не знаю, что в них содержалось. Через три дня мы похоронили мать. Сначала отца хотели посадить за убийство, но потом, видя, что он и так на ладан дышит, оставили в покое. А с ним стало твориться что- то невообразимое. Он начал гнить заживо в буквальном смысле слова. Тело его покрылось струпьями, кожа отваливалась целыми кусками, он ослеп, потерял слух, не мог ни есть, ни пить, ни ходить в туалет, только все время лежал, источая непереносимую вонь, громко стонал от бесконечной боли, все твердил, что за меня страдает, и наотрез отказывался лечь в больницу. Мне приходилось ухаживать за ним, преодолевая отвращение, но, слава богу, это продлилось недолго. Через неделю после похорон матери он умер. Перед смертью ему стало полегче, он призвал меня к себе и сказал, что Софья - не простая женщина, а колдунья. Она влюбила его в себя, иссушила мозги до такой степени, что он перестал что-либо соображать, выпила всю его энергию и теперь наказывает его за эту любовь. Он строго-настрого предупредил меня, чтобы я не смел приближаться к этой женщине и уже тем паче не отдавал ей свою душу - в противном случае со мной произойдет то же самое, что и с ним. Ты не поверишь, Гыча, но я смотрел на то, что сталось с отцом, на его сгнившее лицо с лысым, изъеденным язвами черепом и провалившимся носом и все равно мечтал еще раз увидеть Софью. Меня тянуло к ней как магнитом, я думал о ней каждую секунду, ее смех звенел у меня в ушах, и ее возбуждающе красивые формы будоражили мое воображение. Даже когда я узнал, что меня ждет - живой пример лежал передо мной, - я не мог избавиться от этих мыслей.
Сразу же после похорон я бросился в кабинет отца искать номер ее телефона или адрес, но тщетно. Отец уничтожил все следы ее присутствия в своей жизни. Зато я с великим удивлением обнаружил в библиотеке отца старинные книги по магии, пособия по эзотерическим наукам и прочую, как мне казалось, ерунду о потустороннем мире. Раньше я никогда не видел отца за чтением подобной литературы. Я тогда был наивен и глуп, верил своим школьным учителям, которые утверждали, что все это лишь нездоровые фантазии темных, невежественных людей, склонных сваливать все свои несчастья на некие потусторонние силы. Я все же взял тогда одну книгу и начал читать. А вскоре уже не мог оторваться, забыв обо всем на свете - о своих друзьях-уголовниках, даже о Софье; я проглатывал одну книгу за другой, ставил эксперименты, и, что самое удивительное, у меня что-то получалось.
Постепенно я научился колдовать, но мне не хватало практики, мне нужен был учитель, который указал бы на ошибки. И тогда я снова вспомнил о Софье. К тому времени я уже знал, что все несчастья, постигшие нашу семью, были спровоцированы ею, но вместо того чтобы ненавидеть, я восхищался ее силой и мастерством, мне хотелось подняться до ее уровня, чтобы, подобно ей, владеть магией и властвовать над людьми. Как ни странно, она снова сама объявилась однажды. Прошел уже примерно год после смерти отца. Мне уже почти исполнилось семнадцать, я нигде не учился и не работал, жил на деньги отца, оставленные на сберегательной книжке, и мечтал только о том, чтобы стать настоящим колдуном, что должно было принести мне неслыханные богатства и славу. Софья позвонила и попросила о встрече, я пригласил ее домой. Встретил ее, замирая от волнения, но, вместо того чтобы наброситься на нее с расспросами, я набросился на нее, снедаемый вожделением, прямо в прихожей, не дав произнести ни слова. Она не сопротивлялась, напротив - была очень возбуждена, эротична, словно сама этого хотела и давно ждала...
Он смолк, задумчиво глядя перед собой невидящим взглядом. Гыча, который никак не мог понять, к чему клонит Адольф Петрович, с трудом сдерживал зевоту и думал только о том, как поскорее улизнуть отсюда непобитым и сохранить тетрадку. Адольф снова заговорил:
- Трое суток без перерыва мы занимались с ней любовью в моей квартире. Она была ненасытной и жадной, как последняя шлюха, она пила мою энергию и молодела на глазах, я же, наоборот, чувствовал, как с каждым бурным оргазмом уходят мои силы. Она не позволяла мне говорить о чем бы то ни было, кроме секса, все время затыкала рот и уводила разговор в сторону. Но в конце концов, когда я совершенно обессилел и она поняла, что больше я не способен ни на что, вдруг смилостивилась и согласилась научить меня кое-чему в обмен на нечастые любовные свидания. Я с радостью принял ее предложение, не подозревая о подвохе, потому что любил ее больше жизни. Мы стали раз в неделю встречаться у меня дома. Она учила меня каким-то мелочам, вроде приворотов и порчи, и требовала, чтобы я имел с ней сношения по десять раз за ночь.
Через три месяца я почувствовал, что окончательно обессилел. Я истощал, стал похож на узника концлагеря, а когда смотрел на себя в зеркало, то видел там своего отца, каким он был перед смертью. Когда я сказал ей об этом, она только рассмеялась и заявила, что уже слишком поздно - она забрала мою душу и назад возврата нет. Поэтому я никогда не стану настоящим магом, сколько бы ни читал книг, мне суждено дожить свой век самым обыкновенным бездушным человеком, злым и жестоким, лишь мечтающим о запредельном. Единственный выход - это умереть, чтобы возродиться потом в другом теле и начать все сначала, не совершая подобных ошибок. Другими словами, я был обречен. Я начал умолять ее вернуть мне мою душу, но она была непреклонна. Эта коварная женщина только смеялась надо мной и говорила, что обманула моего отца, что никогда не собиралась оставлять меня в покое, что вся моя семья была обречена с самого начала, еще с того момента, когда она познакомилась с отцом на приеме в посольстве. Говорила, что мои родители слишком многих невинных людей отправили на тот свет, чьи души очень долго витали между мирами, требуя отмщения, и это отмщение пришло через нее, ибо она умеет с ними общаться. Тогда я еще не знал, что такое заградотряды одним из которых командовала моя мать в Великую Отечественную. Оказывается, позади наших бойцов стояли другие, с пулеметами, и если первые начинали отступать под натиском превосходящих сил противника, их расстреливали свои же. Я уже не говорю о том, сколько невинных людей полегло в Гражданскую. В общем, Софья посмеялась надо мной, сказала, что с меня больше взять нечего, что моя участь - быть ничтожеством до самой ее смерти. Только когда она умрет, я смогу вернуть свою душу. Как - она не сказала.