Всю эту напряженную ситуацию спас дед Илья. Он уже сидел за столом и вдруг жахнул по столешнице кулаком.

— Дунька, уймись! — прохрипел он. — Она мужова жена, и детки у них. Не по-божески сына у своей юбки держать. Пусть идет с Глафирой! Я так сказал, и это мое последнее слово! Поняла?

— Благодарю, тятя, — тихо выдохнул Степан, в сторону отца.

На слова деда бабка Дуня обиженно поджала губы и взвилась с места. А я даже обрадовалась тому, что раньше слово последнее было за главой семьи. Если бы не это, бабка Дуня точно бы бой за Степана устроила.

— Да идите вы все к лешему, поганки неблагодарные! — выпилила свекровь зло и быстро поспешила в другую горницу.

Я помогла Степану собраться, а когда вернулся Егор, то перенес отца в телегу, я помогла ему. Все же муж был очень тяжел.

Итак, мы отправились к нам домой, на другую сторону реки.

Когда мы приехали домой, Татьяна с младшими детьми уже приготовили ужин.

Сегодня поутру старшую дочку я отправила немедля домой, едва она пришла в усадьбу, не хотела ещё больше усугублять ситуацию с молодым барином и недовольством Евлампии Романовны.

Егор так и волок на себе Степана, я помогала ему, муж одной рукой обхватил меня за плечи.

Едва Алёнка увидела отца, сразу бросилась к нему и обняла его.

— Тятя, ты вернулся к нам?

— Вернулся, — ответил он девочке. — Обожди, дочка, дай Егору посадить меня. Тяжело ему.

В тот вечер мы, как и когда-то давно, сидели всей семьёй вместе за столом. Степан во главе, я рядом. Дети вели себя тихо и как-то недоумённо поглядывали на нас, видимо, гадали, навсегда вернулся их тятя или нет.

Чтобы развеять все сомнения, я отложила на миг ложку и торжественно произнесла:

— Дети, вашего тятю я простила. Зла на него не держу. Потому и позволила ему вернуться. Он снова будет жить с нами.

— Как хорошо-то это, мамка! — воскликнула Аленка и, снова вскочив на ноги, обняла отца.

— Спасибо, мамка, я тоже рад! — добавил Вася, довольно улыбаясь.

Старшие дети отреагировали на мои слова довольно спокойно. Таня хитро заулыбалась, промолчав. Она единственная знала причину, отчего я простила Степана и разрешила ему вернуться. А вот старший сын не удержался, как обычно, от сарказма.

— Давно пора это было сделать. Все ж тятя не чужой нам. А то живет непонятно где. Долго ты, мамка, думала только о том. Но хорошо, что верно решила.

Я промолчала на эту нравоучительную речь сына.

— Кушайте, а то остынет, — велела Танюша, улыбаясь.

Всю оставшуюся трапезу за столом царила теплая уютная атмосфера, она неуловимо ощущалась в воздухе. Я видела, что дети, как и Степан, рады воссоединению. Никто явно не ожидал, что я так резко передумаю.

Хотя я была довольно сдержана в своих эмоциях, но тоже в глубине как-то успокоилась. Поняла, что моему пятому ребенку нужен был отец. И Степан, хоть и немощный и накосячивший с этой Улькой, в любом случае был лучше, чем вообще без отца. Все же надо было позабыть о своей гордости и подумать о детях.

После ужина я отправила детей спать. Сама, хоть и устала, решила заштопать дырку на юбке. Зацепилась сегодня нечаянно за гвоздь во дворе свекрови и порвала. Юбка приличная у меня была одна пока, вторую выстирала вчера. А на завтра надо было идти рано на работу. Не надевать же дорогущее платье, что подарил мне Николай Александрович. Нет, этот наряд я припрятала в сундук под свою кровать, чтобы муж не увидел. Не хотела, чтобы он знал, и потому просила и Таню не рассказывать о подарке отцу.

Через два месяца планировалась свадьба Егора, и я собиралась это платье надеть на торжество. Так сказать, щегольнуть перед деревенскими этим нарядом.

Степану я постелила в проходной горнице на небольшом топчане. Так было удобнее и ему, и нам. Некому его было постоянно таскать из комнаты в комнату. В следующие выходные Егор со Степаном собирались сколотить кровать здесь, чтобы поставить ее около печи.

Муж тихо сидел на жестком топчане и никак не ложился. Лучина была одна, а в спальне зажигать еще одну не хотелось. Поэтому я быстрее пыталась зашить юбку, чтобы отправиться спать. Степан сидел тихо, не двигаясь, и смотрел на меня. Прямо не спускал взгляда все последние полчаса и молчал. Меня это нервировало, я чувствовала, что он хочет что-то сказать мне, но не решается.

— Благодарю, Глаша, что сказала детям, что я навсегда вернулся, — наконец заговорил он. — Я и не ожидал от тебя подобного. Виноват я...

— Прошу, не начинай, Степан. Не хочу больше вспоминать о том, о твоей Ульяне и...

— Не моя она, Глаша, и никогда не была. Тебя люблю, как и прежде. И всегда любил.

— Ох, это хорошо, Степан, — произнесла я довольно.

Отчего-то мелькнула мысль о том, что сейчас самый подходящий момент сказать мужу, что я беременна. Мы были одни в горнице и разговаривали вроде по душам.

— Ты, говори, жена, если что тебе нужно, ну помощь какая с птицами или…

— Да какая от тебя помощь? На ноги сначала встань, Степан.

Он замолчал, поджал губы, видимо, обиделся. Но я сказала правду. Я понимала, что он хочет как можно скорее заслужить мое окончательное прощение, но все же он был пока немощен, и я это прекрасно понимала.

Пронзительно долго посмотрела на мужа, который начал деловито взбивать рукой подушку и наконец решилась:

— Я жду малыша, Степан.

— Как? — тут же встрепенулся он, вперив в меня острый взгляд.

— Вот так получилось. Бабка Нюра сказала, что уже пятый месяц пошел. Весной рожать мне.

Муж какое-то время молчал, сверлил меня пронзительным взглядом, словно не мог поверить в то, что я говорила, а потому вдруг выдохнул:

— Радость-то какая, Глашенька.

На его лице расцвела какая-то мальчишеская улыбка.

— Ох, ну радость так радость.