Мы стояли все вместе с детьми в одном пределе. Егор как уже взрослый парень находился в правом пределе, с другими мужчинами. Вася был ещё мал, потому ему дозволялось стоять в церкви рядом с матерью, в женском пределе.

Ещё при входе в церковь я заметила Степана. Он стоял с самого края иконы Божьей матери. С ним встал и Егор. Блудной крали Ульянки я не увидела с церкви, так же, как и свекров.

Дозволялось по причине болезни, но ходить на службу, но для этого местный знахарь должен был зафиксировать этот факт. Короче всё было строго и всё докладывалось старой барыне. Мы с детьми чуть опоздали на службу, потому Степана я видела только издалека.

Наконец служба кончилась, и мы направилась к алтарю целовать крест. Подошли к попу почти последними. Я же быстро поцеловала большой серебряный крест в руке попа и сказала нужную фразу:

— Благословите, батюшка.

За месяц пребывания в этом мире, я уже выучила, что следует говорить.

Поп осенил меня крестным знамением, важно ответил:

— Бог благословит! — и видя, что за мной никого больше нет из деревенских, добавил: — Погодь! И как тебе, Глафира, не стыдно к службе богоугодной опаздывать? Еще и детей тому учишь.

— Дома дел было много поутру. Выходных то мало. А мы со старшими детьми до ночи на работе.

Это была правда. Мы работали почти по двенадцать часов в день. И уже после ужина валились с ног. Егор вчера в одиннадцать вечера колол дрова, а мы в это время с Танюшей варили вишнёвое варенье чтобы ягоды не пропали.

— Ты, Глафира, думай, что болтаешь, — возмутился поп. — Божьи дела важнее мирских.

Ну я думала конечно по-другому. Точнее считала, что на развитие души и душевных качеств человека никак не влияет буду я стоять на церковной службе с самого начала или с середины. Главное было по жизни быть доброй и не делать людям зла. Тогда и Богу это понравится. Но деревенскому попу я об этом говорить не собиралась.

Однако его придирчивые слова задели меня, и я дерзко ответила:

— Ты бы, батюшка, лучше бы за другими следил. А то сам про грехи проповеди читаешь, а в приходе твоём грешники себя вольготно чувствуют.

— Это какие это такие грешники?

— Да вот мужа моего Степана возьми. Почти две недели назад ушёл к Ульяне Рогозиной жить. И семью бросил. А ведь они там точно блудом занимаются. Вот бы и приструнил их обоих.

Поп видимо опешив от моих дерзких слов на миг замолчал, хлопая глазами. А потом недовольно поморщился и заявил:

— Так ты первая, Глафира, и виновата в том. От хорошей бабы мужик не уйдёт. Грешница ты — и жить с тобой наказание ещё то!

— Вот как? То есть Ульяна живёт с чужим мужем и это не грех?

— Ульяна на церковь сегодня три рубля серебром пожертвовала, на оклад Пресвятой Деве. Потому греха за ней я не вижу.

Три рубля? У бедной вдовы откуда такие деньги? Хотя я уже поняла. Степан за интимные услуги поди расплатился.

Да и вообще слова попа вызвали у меня негодование. То есть жертвуй на церковь и тебе всё можно? И даже блудить с чужим мужем открыто. А я опоздала на службу и грешница, а да ещё и виновата в том, что муж от меня сбежал.

Железная логика у попа, нечего сказать. Больше говорить с этим «пастырем» — волком в овечьей шкуре было не о чем. У нас были явно разные представления о грехах, добре и совести.

— Поняла я, — ответила я неучтиво попу и повернулась к детям. — Пойдёмте, милые.

Настроение мое исполнилось после разговора с попом. Однако я пыталась поднять его думая о том, что дома нас ждёт вкусный обед с карасями, а потом поход на речку.

Когда мы спустились с высокого крыльца церкви, я увидела Егора. Он стоял с молодыми парнями и девками и смеялся. Одна из девушек в светлом сарафане по-свойски положила ему руку на плечо и о чем-то говорила с ним. Заметив нас, он крикнул:

— Мать, идите без меня. Я позже приду.

Позже, это значило за полночь. Егора я уже выучила.

Я кивнула, и мы пошли дальше. Парень работал в поле как проклятый, и я понимала, что ему надо и отдохнуть. Уже у ограды мы наткнулись на Степана. Похоже он дожидался нас.

— Здравствуй, Глаша, — сказал он, подхватив на руки Васю.

Чмокнул сына в щеку, потом тоже проделал с Алёнкой. Та радостно засмеялась, сказав, что «тятя щекочет её бородой». Таня сухо поздоровалась с отцом. Я же промолчала, окинула его невольным взором.

И что ему надо? Ишь нарисовался снова.

— Некогда, нам, — буркнула я, взяв за руку Васю и поспешила по улице в сторону дома.

Слова попа о том, что я сама виновата, что муж ушёл к другой, жгли меня, словно калёным железом. И видеть этого изменника не хотелось от слова совсем.

Аленка и Таня поспешили за мной. Но я краем уха услышала, как Степан спросил у младшей дочки, собираемся ли мы на гулянье к реке. Она крикнула отцу, что не знает, и быстро догнала меня, схватив меня за другую руку.

— Мамка, ты сердишься на меня? — выпалила она, виновато заглядывая мне в глаза.

— На что мне сердиться то, Алёнка?

— Что я тятю поцеловала.

— Он ваш отец. Целуй на здоровье, — ответила я.

А про себя добавила: «главное, чтобы он ко мне больше не лез со своими поцелуями». Но надеялась, что этого не будет.

После обеда мы пошли с девочками и Васей на реку. Накупались вдоволь. Вода была теплючая. Потом переодевшись в сухое, отправились на большую поляну, неподалёку от моста. Там начиналось деревенское гулянье.

Именно там к нам подошла какая-то баба и важно заявила:

— И как ты, Глафира, такого ладного мужика этой Ульянке отдала? Не пойму.

— А что надо было его на цепь, как пса посадить чтобы не сбежал? — пошутила я недобро.

— А хоть бы и на цепь, раз кабелить надумал, — рассмеялась баба, ей похоже понравилась моё сравнение. — Но я бы этой козе все лохмы бы точно повыдергала или коромыслом бы отходила ее, как следует.

Спасибо! Проходили уже с погребом. И ничего из этого не вышло. Только хуже сделала.

— Не много ли чести ей? Ещё не дралась я из-за блудливого кобеля, — ответила я бабе её же словцом. — Бегать и воевать я за него не буду.

— Ну и глупая ты, Глашка! Такого видного мужика сама отдаешь.

— Вот заведи себе такого, да стереги, если охота. Мне он точно не нужен больше.

Два дня спустя, поздно вечером, я снимала постиранное белье во дворе. Вспоминала тот погожий денек на реке. Как мы с детьми гуляли почти до ночи, и было очень весело, когда деревенские начали петь песни у костров.

Зевая, пыталась поскорее уложить сухое белье в корзинку и отправиться уже спать. Завтра надо было вставать на заре.

Уже стемнело, но небосвод был ясный.

Быстро сняв очередную простыню с веревки, я едва не вскрикнула от испуга. Передо мной возвышалась широкоплечая фигура Степана, которую до того скрывала висевшая простыня. Он, видимо, все это время стоял здесь и отчего-то не давал о себе знать.

— Это ты, Степан! Напугал меня, леший, — возмутилась я, складывая чистую простыню в большую корзину.

— Прости, не хотел, — глухо ответил муж, не двинувшись с места.

— Ты чего здесь бродишь? Ночь на дворе.

— Поджидал тебя. Хотел поговорить с тобой, чтобы дети не слышали.

— Говори быстрее, я устала очень, — произнесла я, желая поскорее закончить с бельем.

Валилась с ног от усталости. Целый день на птичнике, да еще вечером ужин готовила да полы мыла. Хотела уже завалиться в постель, а тут этот юбочник говорить пожаловал.

Степан долго, пронзительно смотрел на меня и вдруг тихо сказал:

— Тошно мне, Глаша.