Уверен, проклятие ведьмы не могло быть сильнее, чем слова Адрианы. Однако я не против снов, в которых была бы она. Со мной в одной постели, она извивалась подо мной, ее ноги обхватывали меня за талию, притягивая к себе, пока я отмечал поцелуями каждый участок ее тела, делая своей. Если реальность не могла быть таковой, то кто я такой, чтобы отказываться от этих снов? Но подобные фантазии заставляли находиться в душе дольше, чем требуется, чтобы снять утреннее напряжение, словно я подросток в период полового созревания.

Когда я проснулся, Адриана еще нежилась в лучах утреннего солнца с безмятежной улыбкой. Ночью она не просыпалась от кошмаров и спала крепким сном. Возможно, дело было в адреналине от погони, и так на ней сказалась усталость, а может, после того как она смогла попрощаться с любимыми, ей стало легче, и она нашла некое успокоение.

Уверенный в том, что девушка все еще спала, я вышел из душа, завернутый в полотенце вокруг бедер, но нашел Адриану сидящей в кровати. Не замечая моего присутствия, она любовалась чудесным видом на вечнозеленый лес, открывающийся за панорамными окнами.

Она выглядела так естественно и по-домашнему, что ее красота не могла остаться незамеченной. Каждый дюйм ее тела приковывал взгляд. Ее длинные, волнистые волосы спадали на спину, доходя до поясницы. На ней была простая пижама, состоящая из прозрачной майки без рукавов и греховно коротких шорт. Одеяло прикрывало ее длинные ноги, но кусочек смуглой кожи в зоне бедер выглядел слишком соблазнительно.

Вид за окном был моим любимым с самого детства. Я мог часами сидеть здесь и наблюдать за природой с ее оттенками и яркими красками. Каждая травинка, каждый лепесток или иголка на хвойных деревьях имели свой цвет, он менялся в зависимости от погоды, времени суток и тени, отбрасываемой солнечными лучами. Мне нравилось улавливать эти изменения. Наблюдение за птицами, пролетающими мимо окна, белками, скачущими с одной ветки на другую, каплями дождя, бьющими в стекло или скапливающимися в лужу, – все это было моим любимым видом досуга во время поездок сюда. Однако с утра в моей постели была Адриана, так же, как и я, восхищавшаяся картиной перед глазами, которая заставляла меркнуть все на свете. Теперь у меня была другая любимая картина – она.

Этот дом купил мой отец, когда я был совсем ребенком. Мы часто приезжали сюда, когда бывали в Америке из-за его командировок, но со временем визиты становились все реже. В конце концов мы с мамой приезжали сюда одни, потому что папа был занят работой. Всегда чертова работа. Именно она стала причиной того, что он отдалился от нас, а мама страдала от одиночества и постоянных ссор. Они вечно ругались, швыряли предметы и оскорбляли друг друга. Обычно они мирились, и до следующей ссоры все было хорошо. Помню, как папа однажды запретил нам приезжать в Америку, хотя сам переехал сюда по работе. А если мама противилась, привозя меня сюда, чтобы мы могли с ним повидаться, папа бесился и настаивал на возвращении в Лондон. Тогда они снова начинали ссориться.

В такие моменты я сбегал из дома в лес, гуляя и исследуя его, а когда через пару часов приходил обратно, находил папу, высматривающего меня с террасы. Мы мало с ним говорили, потому что у него не было на это времени, но он всегда дожидался меня с прогулки.

«Прости, сынок. Мне жаль, что тебе приходится все это видеть, но я обещаю, что скоро все изменится».

Каждый раз он давал одно и то же обещание, но так и не сдержал его, а когда мне стукнуло восемь, исчез из нашей жизни.

Я рос без отца, в чьей помощи, защите и любви постоянно нуждался, как любой нормальный восьмилетний ребенок.

Он ушел, а вскоре забрал и мою мать. Она перестала для меня ею быть, когда начала тонуть в своей боли и тоске. Депрессия сделала свое дело, проглотив ее. С каждым днем она все глубже утопала в болоте, не замечая вокруг никого и ничего, помимо своих картин. Они стали ее отдушиной, способом находиться в сознании, насколько это вообще было возможно. В такие дни она запиралась в своей мастерской и полностью отстранялась от внешнего мира, включая меня. Она могла сутками не выходить оттуда, и, если бы я не приносил ей еду, ее бы это устраивало. И я был не против, потому что спустя пару дней заточения мама становилась мамой. Хоть на время, но ребенку и это было в радость. Она игнорировала меня, но я знал, что это не ее вина или желание, просто в ее голове все было запутано. Мама была больна, депрессия ее убивала. Тем не менее она отказывалась от лечения, да и не было никого рядом, чтобы помочь ей. Или мне.

Бывало, я приезжал домой из школы и находил ее сидящей на диване и смотрящей в одну точку. Холодильник был забит едой, новые лекарства лежали на столе, как и пакеты с одеждой и книгами. Я не понимал, откуда все это всякий раз берется, а от матери добиться ответа не мог. Мы постоянно ругались, точнее, ругался я, пока она просто смотрела на меня и улыбалась. «Мне так жаль, малыш», – говорила она и начинала плакать у меня на руках, пока не засыпала. Тогда я накрывал ее одеялом, а потом сидел у ее ног, смахивая предательские слезы. Мне было одиннадцать, я был напуган и нуждался в помощи, но единственный, кто должен был помочь, бесследно исчез из нашей жизни.

Однажды за мной приехали из социальной службы, узнав от соседей, что одиннадцатилетний ребенок живет один с больной матерью, и увезли меня. Помню, как мама кричала, что никому не отдаст своего малыша, что никто не смеет его забирать.

Каким-то чудом на следующий день меня вернули домой, и больше к нам никто не приезжал. Откровенно говоря, меня это отчасти расстроило. Я был ребенком, живущим в одиночестве и ежедневном страхе, что с мамой случится что-то серьезное. Мне пришлось стать родителем для нас обоих. Я готовил еду, кормил и одевал ее, помогал принимать ванну, расчесывал волосы и укладывал спать. У меня кончилось детство в юном возрасте.

Но были и хорошие дни, когда она становилась настоящей матерью, как и много лет назад: веселой, заботливой, интересующейся моими делами, любящей – живой. В такие дни она собирала вещи, покупала билеты на самолет и привозила меня сюда, чтобы мы могли провести время вместе, наслаждаясь свежим воздухом, и чтобы она могла найти вдохновение и силы для своего творчества, как утверждала. Я был совершенно не против.

Я не видел своего отца много лет. Даже когда мне исполнилось четырнадцать и мама умерла, он не приехал с ней попрощаться или поддержать своего сына. Она покончила с собой и оставила письмо, в котором просила прощения за то, что бросает меня одного, хотя сама большую часть жизни была одна.

Я так на нее злился. Не только из-за того, что она это с собой сделала, а за то, что чувствовала себя одинокой, хотя я всегда был с ней, даже когда она этого не хотела. Но этого ей оказалось недостаточно, а я не смог сделать больше.

После ее похорон меня по приказу отца отправили в школу-пансион с проживанием, в котором я проучился до поступления в полицейскую академию. С восьми лет я чувствовал себя сиротой, выросшим в ожидании лучших времен, но за эти четыре года в пансионе одиночество стало моим лучшим другом. И несмотря на то, что все это время я чувствовал себя брошенным, у меня никогда не возникало мыслей о смерти.

– Тут так прекрасно. – Мелодичный голос Адрианы вывел меня из темных воспоминаний.

Я направился к ней и встал у кровати, не отрывая от нее глаз.

– Да, вид потрясающий. – Я смотрел на нее, только на нее. Такую естественную, такую красивую. Ее ресницы порхали при каждом моргании, а глаза блестели от утреннего солнца. Так она была похожа на дом.

Адриана расплылась в широкой улыбке, когда птица пролетела мимо окна и приземлилась на край террасы, но как только девушка подскочила с места и направилась к окну, птичка взлетела так же быстро, как и прилетела. От этого соблазнительные и манящие губы надулись, а брови сошлись на переносице. Чертовски мило. На это невозможно было смотреть без желания схватить и прижаться к ней в отчаянном поцелуе. А еще вся эта картина и ситуация в целом вызывали странные чувства, которым не место ни в голове, ни в сердце.

Какого хрена я вообще об этом думаю?

Она не должна была так на меня влиять. Не должна была вызывать нелепые мысли и чуждые мне чувства. А я не должен был поддаваться ей. Несмотря на то что я принял решение не причинять ей боль и не использовать в собственных целях, она все еще оставалась дочерью моего врага, что означало, что мне ни в коем случае нельзя на нее отвлекаться и позволять мыслям заходить так далеко. Нужно держать дистанцию.

Именно этим я и планировал заняться, поэтому, продолжая злиться на себя из-за слабости перед Адрианой, взял джинсы и свежую футболку и вернулся в ванную, чтобы одеться.

Когда я вышел, она уже встала. Адриана заваривала кофе на кухне, все еще облаченная в короткие пижамные шорты и обтягивающую майку, которая абсолютно ничего под собой не скрывала. Очертания груди четко проступали под одеждой и манили прикоснуться.

Дис-сука-танция, чувак!

– Тебе с молоком или сливками?

– Определенно без молочных продуктов, – ответил я, стараясь не обращать внимания на чертовски соблазнительное тело перед собой.

Адриана просто пожала плечом, протягивая мне крепкий горячий кофе. Пахло восхитительно.

– Не мог бы ты в следующий раз купить карамельный сироп?

Щеки Адрианы залились румянцем, словно ей было некомфортно просить меня о чем-то, что странно, ведь она – Моретти. Всю жизнь ее, словно настоящую принцессу, окружала прислуга. Приняв мое молчание за отказ, Адриана опустила взгляд, ее плечи поникли, а пальцы лихорадочно начали постукивать по обхваченной кружке кофе. Едва слышимый шепот донесся до меня, когда она продолжила:

– Если ты, конечно, не против для меня это сделать и тебе не сложно.

Если бы она только знала, на что я готов, лишь бы не видеть печального взгляда на этом очаровательном лице!

– Не думаю, что чертова бутылка сиропа весит так много, что мне будет в тяжесть, принцесса. – Это должен был быть сарказм или шутка, но вышло так, будто я разозлился на нее, но единственный, на кого я злился, был я сам.

– Ох… Ладно.

– Я куплю тебе карамель, – пытался я убедить девушку. – Но ты же в курсе, что она вредна для зубов? Если только ты не намерена остаться без них к своим сорока.

– С моими зубами все в порядке, спасибо. – Адриана закатила глаза, но при этом солнечная улыбка озарила ее лицо.

«Вот так-то лучше, приятель». – Я слышал голос своего лучшего друга – Алекса.

Дежавю. Оно возникло мгновенно, делая разговор до ужаса знакомым, но Адриана не дала возможности задуматься над этим, когда, сделав маленький глоток, посмотрела на меня поверх кружки и спросила:

– Что мы будем делать сегодня?

Что она подразумевает под «мы»?

Моя приподнятая бровь явно просила пояснений, раз Адриана поспешила объясниться:

– В смысле, раз уж мы с тобой застряли тут до тех пор, пока мой отец не даст приказ возвращаться домой, я подумала, мы могли бы заняться чем-то, чтобы скоротать время.

Да, именно в этом была основная причина нашего пребывания здесь, принцесса. Тем не менее, если с этой частью предположения я бы с ней поспорил, то с другой – согласился: надо было чем-то себя занять, но лучше по отдельности, иначе мы плохо кончим.

– У меня есть дела сегодня.

– Ты опять уедешь? – Адриана поставила кружку на столешницу и перевела на меня обеспокоенный взгляд.

– Нет. Я буду тут, но мне нужно поработать.

– Ох, хорошо. Да, это хорошо.

Девушка казалась растерянной и сбитой с толку. Она осмотрелась по сторонам, ее глаза блуждали по комнате позади меня в поисках чего-то, чем она смогла бы занять себя. Я видел, как в ее маленькой головке крутились шестеренки, пока она обдумывала варианты.

Я успел позаботиться об этом, думая над тем, что Адриане будет скучно в четырех стенах. Сомневаясь в возможности заинтересовать Адриану книжной полкой в доме, я заехал в придорожный магазин на обратном пути и купил электронную книгу, куда загрузил несколько новых современных романов, которые, судя по рекомендациям молодой девушки на кассе, входили в топ The New York Times[8]. Конечно, мужик с голым торсом и клюшкой в руках на ее книге вызывали сомнения, но кто я такой, чтобы судить книгу по обложке?

Я достал из сумки, лежащей с прошлой ночи у дивана, электронную книгу и протянул Адриане.

– Тут есть несколько новых книг, но ты можешь скачать еще, если хочешь.

Девушка взяла книгу, просияв, словно пятилетний ребенок, которому дали сладость за хорошее поведение. От этого зрелища у меня самого на лице появилась улыбка, и я представил, как Алекс похлопывает меня по плечу за хорошо проделанную работу.

– Спасибо.

Она вернулась к своему кофе, но не смогла долго молчать:

– Почему тебя не было вчера так долго? И где твоя машина?

– Нужно было замести следы, поэтому пришлось прокатиться и избавиться от машины.

Ее глаза увеличились от удивления.

– Мне жаль. Ты думаешь, что за нами следили даже после приземления в Филадельфии?

– Да. – Я не хотел вдаваться в подробности, но мне нравилось разговаривать с ней, поэтому я продолжил: – Кроме того, в моей квартире кто-то был перед тем, как я зашел за нашими вещами.

– Они что-то искали?

– Кого-то, – поправил я, следя за ее реакцией. – Тебя.

И вновь большие зеленые глаза стали еще больше. Мило.

– Но тут мы же в безопасности, да? – Ее мелодичный голос так и сквозил надеждой. У меня были подозрения, что Адриана поверит всему, что я скажу. Это одновременно удовлетворяло меня, но при этом – чертовски злило, ведь она и так была мишенью, а ее доверие ко мне могло окончательно ее погубить. Она должна была бежать от меня, не оглядываясь, а не смотреть с таким вожделением, ища защиту. Для нее я был тот самый волк в овечьей шкуре бабушки, готовый проглотить ее следом за пирожками.

– Мне нужно поработать. – Я встал со стула, оставив на столешнице недопитую кружку кофе, и направился за ноутбуком.

Возможно, я выглядел как полный кретин – грубый и невежественный, но мне правда нужно было поработать. Необходимо было попытаться подобрать код для взлома гребаной флешки с информацией на Каморру, а не сидеть здесь и попивать кофе за сладкими разговорами с дочерью человека, на которого я охотился.

Кроме того, надо было найти того ублюдка, что смог проникнуть в мою квартиру. И я намеревался сделать это с помощью камер видеонаблюдения, установленных в жилом комплексе и пентхаусе. Это именно то, что должно было занимать мою голову, а не девушка с застывшей печалью на лице, расстроенная резкой сменой настроения.

Чертова дистанция.

Оказывается, меня было легко отвлечь от работы, когда рядом лежала обворожительная девушка и тихо посапывала. Ее волосы рассыпались на подушке, несколько прядей падали на умиротворенное лицо, дыхание ровное и непрерывное. Адриана заснула с электронной книгой в руках, устав от двухчасового непрерывного чтения.

Этот дом никогда не казался таким крошечным, как сейчас, и виной тому была эта девушка. Черт, я старался не обращать на нее внимания, но каждый раз, когда она проходила мимо в паре ярдов от меня, мой взгляд задерживался на смуглой коже ее стройных ног, а смешки и вздохи при чтении только усугубляли ситуацию. Я понятия не имел, что вызывало эти реакции, но во время чтения Адриана казалась чуть счастливее и не выглядела брошенным котенком, не знающим, чем себя занять и как себя вести.

Она не привыкла быть запертой в четырех стенах, а сейчас словно сидела в клетке со зверем вдали от цивилизации. Между огромным особняком с бассейном и садом и этим местом была гигантская пропасть, поэтому неудивительно, что здесь она чувствовала себя не в своей тарелке. Адриана не была создана для таких мест. Она – принцесса, которая не видела другой жизни помимо той, которую ей обеспечил Маттео Моретти.

Адриана не жаловалась и не возмущалась, но я убежден, что ей не терпелось поскорее вернуться домой. Просто она воспринимала все это как некую меру защиты, думая, что со мной она в безопасности, но даже не подозревая, что самая настоящая опасность – это я.

Звук уведомления, сообщающий об очередной неудаче, отвлек меня от спящей красавицы.

«Ошибка. Код подобран неверно».

Твою мать! Стон разочарования вылетел изо рта, когда перед глазами мигнули красные буквы на экране ноутбука. Снова. Я уже сбился со счета, какая это попытка.

Информационная безопасность – моя страсть, а взломы – моя стихия. Мне не составляло труда даже совершить кибератаку за короткий промежуток времени. Я мог за считаные часы достать любую информацию из базы данных полиции, ФБР или же МИ5, находясь в любой точке мира, но вот уже четыре месяца мне не удавалось взломать чертову флешку. А это означало лишь одно: либо мой отец был чертовым гением, либо ему помог кто-то гениальнее его. Кто бы это ни был, он отлично постарался, чтобы скрыть собранную на Каморру и семью Моретти информацию в этой штуковине. Хотя ничего удивительного, раз отец потратил на эту цель годы и буквально отдал жизнь ради нее, а я не был способен взломать гребаный код, чтобы узнать, стоило ли оно того.

Вибрация телефона, лежащего на столе, привлекла мое внимание.

Это означало, что он хочет получить от меня информацию, но я его разочарую. У меня для него ничего не было. Не сегодня, да и такими темпами – не скоро. Поставив блокиратор на телефон, чтобы не было возможности отследить местоположение по номеру, я выключил его и вернулся к ноутбуку.

Упоминание о Нью-Йорке заставило мозг переключиться на другую, не менее важную, задачу. Мне была необходима пара минут, чтобы получить доступ к системе видеонаблюдения в жилом комплексе моего пентхауса, и столько же, чтобы подключиться к камерам внутри квартиры, которые я установил после покупки.

Через пару кликов на экране загорелась картинка, поделившая монитор на четыре квадрата, каждый из которых давал доступ к определенным точкам обзора на этажах и сменялся при необходимости. Я включил реальное время, и на первой картинке загорелся обзор на центральный холл. С этой точки открывался хороший вид на вращающиеся двери. За стойкой ресепшен никого не было, потому что Мартин – консьерж комплекса – помогал старушке с пятнадцатого этажа найти ключи от квартиры у лифта.

Вторая картинка транслировала пустой лифт, поднимающийся прямо на этаж с моим пентхаусом. На третьей можно было увидеть подземную парковку и задний вход в здание, а на четвертой – холл моей квартиры.

Я переключился на видеозаписи из моей гостиной. Через панорамные окна в квартиру падало достаточно огней вечернего города, чтобы понять, что она пуста и ничего в ней не изменилось. В запросе я нашел нужную дату и включил запись с того дня, когда мы с Адрианой уехали в Чикаго.

Кино началось.

В промежутке с шести утра до полудня не произошло ничего интересного: постояльцы спешили на работу, гости заходили в здание, курьеры с пакетами и сумками болтали с Мартином, расписываясь и передавая ему посылки.

13:48. Пожилой консьерж сидел за своим рабочим местом, поедая обед, который пару минут назад привез курьер. Спустя пять минут в двери зашел один из жителей и, здороваясь с Мартином, пошел к лифтам. Мужчина поднялся на пятый этаж и вышел. Мартин все еще ел. Через восемь с половиной минут к нему подошла Марлен с пакетами в руках. Она улыбнулась ему, они о чем-то поболтали, но вскоре девушка попрощалась и направилась к лифтам. На втором квадрате было видно, как, нажав кнопку нужного этажа, Марлен поставила пакеты на пол, достала из сумки помаду и, повернувшись к зеркалам, нанесла новый слой красной помады на уже накрашенные губы. Когда лифт остановился на моем этаже, девушка убрала косметику обратно, взяла в руки пакеты и вышла в холл.

На третьем изображении я увидел себя, сидящим за ноутбуком. Помню, как работал над кодом, и в дверь постучали. На записи видно, как я, захватив пистолет со стола, проверил обойму и, направив его перед собой, подошел к двери. Убедившись в безопасности, открыл дверь, хотя на всякий случай не убирал пистолет далеко.

Я не заметил этого в тот день, потому что тогда мои мысли были заняты другой девушкой, но сейчас я отчетливо вижу, как Марлен подскочила, увидев пистолет в моих руках, отчего ее тело задеревенело, но, когда я опустил оружие, она заметно расслабилась и попыталась зайти внутрь. Я не дал ей сделать и шагу. На записи не было звука, но я помнил ее истерику и недовольство из-за того, что мы давно не виделись, а теперь, когда я только приехал в Нью-Йорк, зову ее и прошу привезти с собой вещи для «какой-то шлюхи», как она соизволила выразиться. Я не стал ничего объяснять, просто закрыл дверь перед ее носом. Марлен назвала меня скотиной и пнула дверь ногой. Тогда я подумал, что она сломала себе каблук или ногу, но вижу, что нет.

После ухода Марлен ничего интересного или подозрительного не происходило, поэтому, оставив ноутбук включенным, я пошел на кухню, чтобы налить себе свежий кофе. Всего на минуту мой взгляд упал на спящую Адриану, но я взял себя в руки и прошел мимо, не задерживаясь на этом опасном созерцании.

Я вернулся в тот момент, когда на экране крутилась довольно необычная для меня картина, похожая на кадр из какого-то романтичного фильма, в главных ролях которого я и Адриана. Она прижалась ко мне, уткнувшись в грудь, ее руки сжимали мою футболку так сильно, что даже сквозь монитор было видно, как костяшки ее пальцев побелели от напряжения. Она такая маленькая по сравнению со мной, такая уютная. Мы стояли, прижавшись друг к другу какое-то время, пока она не отошла от меня и мы не разошлись в разные стороны: я в тренажерный зал, она на кухню. Спустя время Адриана закончила мыть посуду и пошла спать.

Пару часов гостиная пустовала, пока я не мелькал моментами в ускоренном режиме, расхаживая из угла в угол, готовясь к поездке в Чикаго, работал за ноутбуком и на какое-то время решил вздремнуть. Когда время на экране показывало 04:15, я закончил чистить пистолеты и, закрыв крышку ноутбука после очередного провала с кодом, поднялся за Адрианой. Спустя двадцать семь минут мы вышли из дома, я включил сигнализацию и закрыл дверь. Все как обычно.

04:42. Вот мы с Адрианой сели в машину и выехали с подземной парковки, за нами не было хвоста, то же самое показывала и камера с улицы, доступ к которой пришлось получить.

Сделав глоток кофе и откинувшись на спинку дивана, я продолжал смотреть записи, не перематывая их и пытаясь заметить хоть что-то подозрительное. Ничего. Полдня на записи проходили, один поток людей сменялся другим. Самое интересное, что произошло за это время, – Мартин, поливающий цветы, Мартин, поедающий пять хот-догов на обед, Мартин, дремлющий на рабочем месте. Я наблюдал за нарушением трудовой дисциплины нашего консьержа до тех пор, пока мое внимание не привлекла картина, где Мартин на кого-то ругался, выходя из-за стойки ресепшен. Я отмотал запись назад и включил обычный режим, чтобы еще раз все рассмотреть, но уже более внимательно.

Вот Мартин сидел за столом и пил кофе, когда в здание зашел мужчина с опущенной головой в черном плаще. Лица под капюшоном и бейсболкой не было видно, в руках черная сумка. Мужчина спешил к лифтам, игнорируя Мартина, который пытался его остановить, чтобы узнать номер квартиры, куда направляется гость. Однако старик не успел догнать мужчину, и двери лифта закрылись. Мартин ругался и ворчал что-то, бросая взгляд на лифт, но отошел от дверей, словно ничего не произошло, и продолжил попивать свой кофе. Да, его определенно следовало уволить.

На записях с камер внутри лифта было видно, как мужчина использовал слепые зоны, чтобы не показывать лицо. Он нажал на кнопку и ждал, когда двери лифта откроются на моем этаже. Выйдя из лифта, человек достал из кармана маску, надел ее, пряча лицо, и только после этого направился к моей квартире и открыл дверь, введя код, словно эта квартира была его собственной.

Твою мать. Какого хрена здесь происходит?

Мужчина не подбирал код. Он знал его. Но как это возможно, я без понятия. Никто не знал кодов и паролей от моих учетных записей, системы безопасности или любых других устройств. И когда я говорил «никто», именно это оно и значило. Можно было только предположить, что этот сукин сын был здесь не в первый раз. Однако если я думал, что это меня удивило, то я ошибся. Чертовски, мать его, сильно.

Я увеличил запись с видеокамеры в моей квартире и наблюдал, как мужчина зашел с такой уверенностью, словно знал, что дома никого нет. Он достал из сумки детектор по обнаружению жучков и камер, судя по виду, и, включив его, прошел в гостиную. Его лицо было закрыто сплошной черной маской: ни глаз, ни рта – ничего, что могло бы выдать его, лишь обтягивающая ткань, скрывающая все черты.

Когда устройство среагировало и включился красный цвет, информирующий о нахождении в помещении записывающих устройств, мужчина направился в ту сторону, куда оно его вело. Таким образом он оказался у картины на стене в гостиной, в которой была спрятана крошечная камера. Ублюдок стоял перед ней ровно тридцать пять секунд, склонив голову набок. Если бы не маска, уверен, я бы увидел его пристальный взгляд в точку, которая, как я думал, была тщательно скрыта.

В одну секунду он смотрел на меня, в другую – резко развернулся и ушел в сторону лестницы.

Черт бы его побрал!

Этот сукин сын был в моей комнате. Нет. В комнате Адрианы, мать вашу. Я почувствовал, как мои руки сжались в кулаки и тряслись от ярости, что я ощущал в этот момент. Поганый ублюдок, кем бы он ни был, чувствовал себя хозяином в моем доме. Его тело выглядело настолько расслабленно и уверенно, что кажется, будто он надо мной насмехался.

В спальне нет камер, поэтому я не мог знать, что там происходило, но прошло почти девять минут, когда он вальяжно начал спускаться по лестнице. Восемь минут тридцать семь секунд. Что этот ублюдок делал столько времени в ее комнате – неизвестно, но только от мыслей о том, что он рылся в вещах Адрианы, мне становилось тошно. Я был готов прикончить недоноска за одну его смелость проникнуть в мой дом, но мысль о вторжении в ее личное пространство делала меня психом. Огонь внутри разгорался и вспыхивал пламенем с каждым его шагом.

Когда он остановился у картины, его взгляд был направлен на меня. Мы смотрели друг на друга через экран монитора, но я чувствовал взгляд этого подонка каждой клеточкой своего тела, я видел его ухмыляющиеся глаза, которые издевались надо мной, передавая какое-то послание. А потом этот кусок дерьма поднял руку, в которой держал белую шелковую ткань, и поднес ее к носу. Он вдохнул – глубоко, намеренно, издеваясь. Он ударил прямо в нужную точку, чтобы разбудить зверя внутри меня.

Мои глаза были устремлены на подонка, который потерял страх, раз считал, что я так все оставлю. Как только я узнаю, а я узнаю, кто этот сукин сын, я покончу с ним. Медленно, растягивая каждую минуту его мучений, когда стоны и крики боли будут разноситься по комнате, когда его нос будет улавливать лишь запах собственной крови и мочи. А когда его голосовые связки перестанут функционировать, я прикончу его.

Желание защитить Адриану Моретти стало моей одержимостью. Я никогда не был монстром, но готов им стать ради нее.