Лондон. Конец XIX века. Полуголодная женщина – уличная певичка, мать двоих детей – сидит на ступенях общественного приюта. Спела ли она что-то необыкновенное? Нет. Зато родила гения – грустного клоуна в ботинках на два размера больше.
Чарльз Спенсер Чаплин-младший появился в нищете. Голос матери сломался – с ним сломалась и ее психика. Отец умер от алкоголизма. Мать поместили в психиатрическую больницу. Маленький Чарли оказался в приютах и на улице. Его детство – замерзшее одиночество и великие мечты.
Когда он стал кинозвездой, Америка посмотрела на экран и увидела: бродяга с тростью и смешными усиками, нелепый и обаятельный, воюющий с миром. Это был он – маленький Чаплин, выросший в большого клоуна с больной душой. «Я люблю ходить под дождем, потому что никто не видит, как я плачу», – говорил он. Котелок, усы и трость стали надежной броней от повышенной тревожности. В каждом движении – паника. В каждом взгляде – вина. В каждом падении – трагедия абсурда. Улыбка Чаплина – это мгновение до слезы.
Если говорить с точки зрения психолога, мы видим травму отвержения, одержимость контролем (Чаплин режиссировал сам себя, переснимал сцены по 100 раз), социальную паранойю (после эмиграции в Швейцарию – абсолютная изоляция от общества), сверхэмпатию (его герои всегда на стороне слабых, против системы), контрзависимость (частые разрывы, 4 жены, 8 детей, но дистанция даже с близкими), компенсирующий юмор (смех как форма защиты, отыгрывание боли через гротеск). Чаплин в зрелости страдал депрессивными эпизодами, обсессивными ритуалами, высоким уровнем экзистенциального отчуждения.
Психоаналитически Чаплин – это вечный сын, потерявший мать и нашедший сцену вместо груди. Его творчество – это акт публичного кормления недолюбленного «Я» через любовь зрителя. Он не шутил ради юмора. Он конструировал смех как спасательный круг для внутреннего младенца. Его герой – бродяга – инфантилизирован, сексуально нейтрален, эмоционально непристроен, но всегда сохраняет достоинство.
И даже после смерти Чарли Чаплина ему не было покоя. В 1978 году его гроб был похищен с кладбища фанатиками и шантажистами, и тело великого клоуна искали 76 дней. Этот случай стал почти символическим постскриптумом к судьбе человека, которого всю жизнь пытались выдернуть из покоя – из его внутренней тишины, из мира грусти за маской смеха. Но, возможно, именно в этом напряженном балансе и заключалась его миссия. Ведь как сказал сам Чарли Чаплин: «День, прожитый без улыбки, – потерянный день».
Если мы хотим понять глубину механизма «смех как самооборона», нам обязательно придется заглянуть в биографию Робина Уильямса, того, кто признан «самым веселым человеком на свете…» (по версии журнала Entertainment Weekly), что подчеркивает масштаб его популярности и выдающийся комедийный талант. Уильямс с ходу выдавал гениальные скетчи, переодевался, пародировал политиков, менял тембр голоса. Но он страдал лихорадкой по имени тревожное расстройство. Он панически боялся быть один. Страдал от депрессии, которая с годами изменила характер, нарушила сон, стирала границы между реальностью и воображением. К старости ему поставили диагноз дегенеративного мозга (болезнь Леви), однако в уходе за психикой он нуждался задолго до этого.
Робин развлекал всех – кроме себя. Он спасал других от молчания, но сам в нем утонул. Его шутки были словами человека, отчаянно просящего, чтобы его заметили. Робин Уильямс покончил жизнь самоубийством, повесившись в августе 2014 года.
У Луи де Фюнеса был другой стиль, почти противоположный по скорости и форме. Его гипертрофированная мимика, дерганые движения, быстрая речь – это театральный способ контролировать абсурд. На самом деле он боялся утраты контроля больше всего на свете. Его дом был строг как монастырь, в котором нельзя было дышать не по расписанию. Он смеялся над хаосом – поскольку уничтожал его шуткой. Каждой своей ролью он пытался сказать: «Смешно, да, но не дай бог это случится взаправду». Невроз, фобии, одержимость порядком – это и была его внутренняя драма, завуалированная под жандарма, повара и страдающего мужа.
И наконец, обратим внимание на фигуру Ричарда Прайора, американского гения стендапа, который превратил свое ужасное детство в публичную исповедь. Он рос в публичном доме, был жертвой насилия, наркотиков и дисфункциональной семьи. Но умел рассказывать об этом так смешно, что зал падал от хохота. Он поджег себя в приступе психоза, попал в реанимацию и даже это превратил в номер. Психика подобных людей словно заточена на то, чтобы любое унижение тут же превращать в зрелище – лишь бы оно не достигло уровня осознавания собственной боли.