Марк

Дурацкое утро, безумно счастливое, с улыбкой на губах. Утро, когда Ника стала ближе, когда я почти смог ее понять, но дамокловым мечом над головой висит трагедия, о которой она не знает. Скрывать смерть подруги от нее подло, но об этом просил Валерий Иванович. Как только Ника обо всем узнает, химия между нами разрушится. Ника снова превратится в стерву, а я – в охранника, цель которого – не отпускать ее домой хотя бы до завтра.

Но сейчас девушка болтает без умолку о каких-то мелочах, а я снова и снова ловлю себя на том, что теряю нить разговора, потому что не люблю врать, а между нами с Никой есть ложь. Отвратительным черным пятном расползающаяся на хрупкой симпатии.

На подходе к дому я решаю, что расскажу правду, потому что молчать еще более подло. Подло позволять ей смеяться тогда, когда я знаю тайну, которая заставит ее плакать.

Я уже готов все рассказать, но Ника зевает в холле и спрашивает:

– Можно я посплю? Ты не будешь против? Я после моря всегда дико хочу спать.

– Конечно, – улыбаюсь как можно мягче и беззаботнее. – Это же твой дом.

– Посплю в твоей комнате, – уточняет она, и член в штанах начинает медленно подниматься. Ему нравится Ника в кровати.

– Спи, конечно.

– А что будешь делать ты? – уточняет она.

Это не приглашение, это действительно просто интерес.

– Иногда самое приятное времяпровождение – безделье.

– Да, я тоже такое люблю, – признается она. – Если будет скучно… – Ника лукаво улыбается. – Приходи меня будить…

Я лишь с усмешкой качаю головой, не показывая, насколько соблазнительно ее предложение. Сегодня я бы воспользовался им. Сегодня нет сомнений, но есть ложь. Мерзкая ложь. Нельзя сначала трахнуть девушку, а потом сообщить о том, что очередную ее подругу убили. Поэтому я ограничиваюсь улыбкой, а Ника скрывается наверху.

Я выдыхаю, чувствуя, как жаркое возбуждение бьется в висках. Как пульсирует кровь в затвердевшем члене. Матерюсь и достаю из холодильника виски. И наплевать на то, какой температуры должен быть напиток. Я не эстет. Алкоголь должен быть холодным – и точка. Особенно в жару, особенно если пожар в душе.

Нахожу в шкафчике подходящий бокал и, плеснув себе на два пальца алкоголя, выхожу на террасу, где висит гамак. Заваливаюсь туда с бокалом и закуриваю. Это мог быть лучший день, если бы с утра я не сделал глупость и не включил долбаный телефон. Тогда, возможно, сейчас бы со мной в этом гамаке валялась Ника. Такая податливая, разомлевшая на солнышке.

Впрочем, если бы я не включил телефон, скорее всего, тут бы был Самбурский в истерике. То есть закончиться хорошо у этого дня нет ни единого шанса.

Ника

Не знаю, зачем вообще включила этот долбаный телефон, когда проснулась. Могла бы ведь этого не делать, могла бы закинуть его дальше на тумбочку и спуститься вниз, но дурацкая зависимость от соцсетей заставила меня нажать чертову кнопку.

Одно нажатие – и я оказалась погружена в кошмар. Сотни слезных постов и черных ленточек поверх фотографии Дашки. Моей Дашки. Пока я целовалась с Марком в воде, пока грезила о нем ночью, пока позволяла мазать себя маслом, моя Дашка уже была мертва. А я даже об этом не знала.

Именно поэтому она не ответила на мой звонок вчера, когда я хотела попросить ключи от дачи. Она не дрыхла после вечеринки, она уже умерла и лежала где-то с розой, как и Лиза.

Ее нашли вчера вечером, пока я заставляла Марка пить коньяк, а похороны будут только завтра, во второй половине дня. Я жила, влюблялась и мечтала о первом сексе, пока моя подруга лежала где-то в темноте, убитая долбаным отморозком. Он увел ее, пока я кончала в руках Марка у стены клуба. Какая же я долбаная дура.

Внезапно все становится на свои места. Задумчивая мрачность Марка, его тяжелый тревожный взгляд вместе с подкупающе мягким поведением. Он что, отвлекал меня? Был не настолько сволочью, чтобы трахнуть, но достаточно мил, чтобы я не вспомнила про телефон до пяти вечера. А папа? Неужели не мог позвонить мне? Ведь Марку же сказал. Или это я надумываю? И причина мрачности моего охранника в чем-то другом?

Устав гадать, набираю папин номер, и после длинной череды гудков он берет трубку.

– Как ты мог?.. – шепчу я, захлебываясь слезами. – Как ты мог мне не сказать?

– Ника, – вздыхает он и долго просит прощения. Объясняет, почему не хочет, чтобы я возвращалась, по крайней мере, сегодня. Рассказывает о том, что защищает меня.

Но я не хочу слушать, меня душат слезы отчаяния. Из-за того, что папа сказал не мне, а Марку, и велел соврать; из-за того, что Марк послушался и играл моими чувствами. Из-за того, что Дашки больше нет, а в нашу последнюю встречу я так и не нашла время просто с ней поговорить.

Мне так плохо, и я так зла, что сбегаю с рыданиями в холл, объединенный с кухней, и буквально кидаюсь на Марка с кулаками.

– Как ты мог улыбаться все утро, зная, что Дашка мертва?! – кричу я и со всей силы луплю его в грудь.

А он стоит, словно нерушимая скала, молчит и не мешает вымещать на себе злость. Я ударяю его сильнее. А когда замахиваюсь, чтобы влепить пощечину рукой с немного согнутыми пальцами (намереваясь оставить на нем еще парочку шрамов), Марк делает то, чего я подсознательно жду с самого начала: перехватывает мои руки и медленно и плавно, невзирая на вопли, двигает меня к стене. Останавливается, только когда я врезаюсь в нее лопатками.

– А что бы изменилось? – уточняет он, поднимает мои руки над головой и прижимает к стене, не выпуская из захвата.

Голос тихий, ровный. Он действует на меня, как ушат холодной воды.

– А? – Я вздрагиваю.

– Я спрашиваю, что бы изменилось, если бы я сказал с утра? Ты же знаешь, домой нам сегодня нельзя. Твой отец не хочет разговора с полицией. По крайней мере, пока. Мы вернемся завтра, к похоронам. По крайней мере, у тебя было нормальное утро. Ты хотела лишить себя и этого?

– Я ненавижу тебя! – кричу я, пытаясь вырваться из его стальной хватки.

Но это бесполезно. Не в силах освободить руки, я начинаю пинаться, а он просто делает шаг вперед и вдавливает меня в стену своим торсом. Я стою неудобно, и, чтобы удержать равновесие, приходится закинуть ногу ему на бедро. А еще это моя маленькая извращенная месть. Я с удовольствием вижу, как дергается кадык Марка от судорожного сглатывания, а зеленые глаза темнеют. В такой позе я чувствую его всего, и горячее возбуждение в том числе.

– Ненавижу, – всхлипываю я. – Сегодня утром… ты просто отвлекал меня. Так ведь? Поэтому ты…

– Что я? – спрашивает он, все так же удерживая мои руки и прижимая к стене всем своим телом. – Что я опять сделал не так, Ника?

– Ты врал, ты играл моими чувствами…

– Твоими чувствами? – нехорошо усмехается он и смотрит мне прямо в глаза. – Мне кажется, играешь только ты.

– Ненавижу! – снова кричу я, жалея, что не могу стереть с его лица эту холодную усмешку.

– Ты врешь, – припечатывает он и жадно целует, оборвав меня на полуслове.

Я думала, так бывает только в кино. Дрожащие колени, глухо бухающее в ушах сердце и желание на грани отчаяния. Когда душат слезы, и в поцелуй ныряешь, как в спасательный круг. Когда чужие губы могут заставить хотя бы на секунду вырваться из горькой, утягивающей в пропасть лавины отчаяния.

Я ловлю каждый его вдох. Марк прикусывает мою нижнюю губу, заставляя прогнуться в спине в попытке быть ближе, а когда чувствует, что я сдалась, отпускает мои руки и подхватывает под ягодицы.

Наверное, я могу впиться ногтями ему в шею, сделать больно, чтобы унять собственную боль, отчаяние и разочарование, но тогда все закончится. Он опять отступит и оставит меня в одиночестве и на грани падения в бездну.

Поэтому я обнимаю его и целую в ответ, переплетаясь языком с металлическим шариком с его. Нежно скольжу у него во рту теплым металлом и ловлю хриплый стон, который предназначен мне.

Мы снова сплетаемся языками, сильнее и жестче, и не прекращаем жадный поцелуй, даже когда в легких заканчивается воздух. Мои соски настолько болезненно чувствительные, что я готова стонать только оттого, как они через тонкую ткань двух маек трутся по его груди.

Горячие ладони Марка, которые я чувствую у себя на бедрах, под кромкой слишком коротких шорт, кажется, прожгут дыру в коже. Я не хочу, чтобы этот миг закончился, не могу позволить Марку отстраниться, потому что знаю: тогда меня опять накроет отчаяние.

Наш поцелуй пахнет солнцем и, удивительно, виски. Он что, пил?

Целую глубже, пробую на вкус, а он поддразнивает меня в ответ, проводит горячим языком по верхней губе и шепчет: «Просто охренительная».

Одна эта фраза сносит крышу, и я плавлюсь в его руках.

Его губы такие сладкие и терпкие. Как бы я ни пыталась перехватить инициативу в этом поцелуе, ведет неизменно он: подавляет, заставляет выгибаться, стонать и послушно позволять ласкать себя языком. И отстраняется первым именно он, чтобы оставить меня, раздавленную и опустошенную, у стены.

Кажется, меня снова бросили. Предали. И этот поцелуй лишь для того, чтобы меня заткнуть, чтобы прекратить истерику. А сейчас Марк снова отдалился, и мне опять одиноко. Он даже с поцелуями словно просто делает свою работу – дает то, что сейчас нужно мне, чтобы выжить. Не больше.

Я не могу шевелиться, не могу отойти от стены, вообще двинуться с места. По лицу текут слезы, и я наблюдаю за тем, как Марк подходит к холодильнику, достает початую бутылку виски, из которой отпито совсем немного, и наливает янтарную жидкость в два бокала. Один протягивает мне:

– Держи.

Ни слова, ни жеста, ни намека на то, что буквально секунду назад мы сгорали в объятиях друг друга.

– Думала, ты не пьешь, – срывающимся от слез голосом говорю я.

– Не пью просто так.

– А сегодня не просто так?

– Нет. Пей, Ника, – велит он.

– Не боишься потерять контроль? – хмыкаю я, но получаю ответ, от которого по мне снова разливается жар:

– Сегодня нет.

Марк отступает в сторону и садится в кресло, стоящее возле журнального столика в центре холла. Я на негнущихся ногах подхожу к нему и присаживаюсь на диванчик рядом.

– Я хотел тебе сказать, Ника, – признается он после долгой паузы. – Не люблю врать.

– Почему не сказал?

– С утра позвонил твой отец, мне нужно было подумать. Его просьба против моего личного мнения…

– А потом?

– А потом было море… Планировал рассказать, когда вернемся домой, но ты пошла спать. Скажи, ты бы уснула, если бы узнала?

– Нет. – Я мотаю головой и залпом допиваю виски.

Марк отставляет свой бокал и идет за бутылкой. По дороге прихватывает фрукты. Все это сгружает на журнальный столик. И снова наполняет бокалы и себе, и мне.

– Мы сегодня напьемся?

– Сомневаюсь, – отвечает он. – Я взял всего одну бутылку. Ни тебе, ни мне не хватит, чтобы напиться в хлам.

– Жаль… – вздыхаю и тут же уточняю, не поднимая на Марка глаз: – А чтобы потерять контроль?

– Чтобы потерять контроль, иногда достаточно просто тебя. Никакой алкоголь не нужен, – признается Марк.

Я усмехаюсь.

– Почему же до этого момента ты его не терял? Ни разу.

– С каждым днем мне это удается все сложнее и сложнее.

– Это хорошо. – Я разглядываю Марка из-под опущенных ресниц и, медленно поднявшись с дивана, опускаюсь к нему на колени. Обнимаю бедра бедрами и усаживаюсь сверху, лицом к лицу. – Не прогоняй меня, – прошу тихо в винные губы. – Только не сегодня.

– Не прогоню, – отвечает он и глотает из широкого бокала, прежде чем положить тяжелую руку мне на затылок и прижать к себе, целуя на этот раз медленно и со вкусом. Тягуче-нежно и безумно сладко. С терпким ароматом виски и сигаретного дыма.

Я отдаюсь во власть этого порочного касания губ, пахнущего алкоголем языка и наслаждаюсь каждым мигом, неторопливым и тягучим. Я знаю, сегодня он не оставит меня одну и не сможет сказать «нет». Я знаю, что еще порыдаю вдоволь по подруге, которой в последнее время уделяла слишком мало внимания. Я еще порыдаю над ней. Но сегодня мне так больно, что я не могу дышать, если мне не помогают его поцелуи.

Сильнее сжимаю бедра и мягко трусь о солидную выпуклость на его шортах, Марк хрипло стонет мне в рот, прикусывает губы, а его рука сильнее сжимает мой затылок; я прижимаюсь к нему плотнее и радуюсь, что не надела лифчик под майку, грудь тяжелая и соски окаменели.

Когда он отбирает у меня бокал и отставляет куда-то в сторону, я не сопротивляюсь. Я уже пьяна. От его губ, сильных рук и предвкушения. Он не оттолкнет меня сегодня, не посмеет, и я не позволю. Он просто не может быть таким жестоким.

– Ты просто не представляешь, насколько красива, – шепчет он, обнимает меня за бедра и притягивает чуть выше, чтобы обхватить горячими губами мой затвердевший сосок через ткань майки.

Это изысканная пытка. Влажный, горячий язык обрисовывает ореол соска. Марк слегка посасывает, заставляя меня изогнуться и качнуть сильнее бедрами. Руки поглаживают мои ягодицы, очерчивая кромку коротких шорт.

Я просто не могу терпеть. Провожу руками по его груди, комкаю майку, испытывая желание дотронуться до его кожи, и злюсь, потому что делать это неудобно.

Немного отталкиваю Марка от себя и ловлю полыхающий взгляд, в котором на миг мелькает разочарование и боль. Ты думаешь, я тебя пошлю? Э нет, сегодня ты мой. Весь целиком и полностью. Пока он не опомнился, стаскиваю через голову свою майку, оставшись в одних коротких джинсовых шортах, и берусь за край его футболки, показывая, чего хочу.

Он освобождается от нее одним рывком, и я, блаженно щурясь, прижимаюсь к теплому гладкому торсу. Трусь об него сосками и прикусываю пахнущую морским ветром кожу у основания шеи. Хочется оставить отпечаток своих зубов, как клеймо – ты мой. Но тогда Марк снова напялит свою дурацкую водолазку.

Я не хочу этого, поэтому прикусываю нежно и тут же провожу языком с теплым металлическим шариком. Мужская рука собирает в горсть мои волосы и тянет назад, заставляя выгнуть шею и запрокинуть голову для поцелуя.

Чувствую губы на ключицах и вверх по бьющейся вене, трусь сосками о светлые волоски на его груди. Кажется, градус желания вырос до такой степени, что я готова кончить только оттого, как нежно и настойчиво он оттягивает мои волосы назад.

Между ног пожар, и я все сильнее трусь о его выпирающую ширинку. Зажмуриваясь от подкатывающих волн наслаждения.

– Меня бесят твои шорты, – признается он, в очередной раз дернув за джинсу.

Я усмехаюсь и соскальзываю с его колен, чтобы повернуться спиной и, медленно дразня, снять шорты. Под ними на мне белые кружевные стринги. Микроскопические и провокационные.

Слышу за спиной хриплый выдох и хочу развернуться, но Марк не дает. Притягивает меня к себе спиной и усаживает сверху. Теперь я почти обнаженная в его руках.

– Невероятная, – говорит он и накрывает одной рукой мою грудь, а другой медленно ведет по животу к кружеву трусиков.

Дыхание такое сильное, что с хрипом вырывается из легких. Я суматошно еложу бедрами, мечтая о том, чтобы его пальцы наконец-то дотронулись до средоточия желания. Но он медленно и нежно целует в шею, перекатывает между пальцами сосок, рождая болезненно-сладостные ощущения, а потом неторопливо проводит по кружеву вниз и задерживает там пальцы.

– Ты уже такая мокрая, – шепчет мне в ухо, заставляя вспыхнуть. – Невероятно мокрая, – повторяет он, надавливая на клитор через кружево.

Я выгибаюсь под его пальцами, предвкушая скорую разрядку. Марк, кажется, все понимает и тихо смеется мне в шею, убирая на секунду руку и позволяя мне перевести дух.

А потом пытка возобновляется. Только на сей раз он убирает кружево в сторону и разводит пальцами мои влажные складки. Скользит медленно, большим пальцем выписывая круги вокруг клитора, заставляя меня вздрагивать всем телом и шептать его имя.

Я сдерживаюсь изо всех сил, шарю руками по его бедрам и сильнее вжимаюсь ягодицами в горячий пульсирующий член. Но Марк удерживает меня. Одной рукой массирует сосок, а другой медленно скользит по клитору вверх-вниз. Чуть наращивает темп и, когда мое дыхание срывается, жарко шепчет на ухо:

– Давай, Ника, полетай со мной.

Это как спусковой крючок для накрывшего меня оргазма. Я выгибаюсь в его руках и, кажется, кричу, содрогаясь всем телом. Мир разлетается на осколки. Тепло расползается между ног все выше к животу, а движения его пальцев становятся более резкими, смелыми. Он словно подталкивает меня к краю, за которым находится бездна, куда я улетаю, выкрикивая его имя, а потом обмякаю в объятиях, сумев только прошептать:

– Если ты меня сегодня опять продинамишь, я тебя урою.

– Нет, Ника, – шепчет он проникновенно, и в его голосе я слышу рычащие, собственнические нотки. – Сегодня хорошо будет не только тебе.

– Обещаешь? – спрашиваю я, повернувшись, а вместо ответа получаю глубокий поцелуй.

Марк переворачивает дрожащую меня и прижимает к себе. Медленно ведет горячими руками по спине и не перестает целовать. Усаживает сверху и, подхватив под ягодицы, поднимается.

– Куда мы идем? – спрашиваю я, устроив голову у него на плече.

– В кровать, конечно, – усмехается он и уверенно направляется в сторону второго этажа.