10 (22) сентября 1872 года. Воскресенье День осеннего равноденствия
В то самое время, когда алтыновская тройка выезжала из усадьбы Медвежий Ручей, бывший купец первой гильдии Кузьма Алтынов, никем не замечаемый, входил в Живогорск со стороны Духовского погоста. К дому, когда-то ему принадлежавшему, он шёл не по Губернской улице: пробирался задворками. Но, пожалуй, появись он и на Губернской – особого внимания не привлёк бы.
За те полторы недели, что минули со времени событий в Княжьем урочище, много чего произошло. Газетчик Свистунов и нотариус Мальцев предполагали о многом рассказать по дороге Ивану и Зине – не догадываясь, вероятно, что в их слова будет вслушиваться и хитрюга Эрик Рыжий, успевший сытно перекусить в усадьбе. Но даже и котофей мог бы лишиться аппетита, если бы увидел воочию, что творилось на улицах уездного Живогорска в начале осени 1872 года.
Тогда, в сторожевой башне, Кузьма Петрович допустил серьёзный просчёт – не уберёгся: увидел собственное перевёрнутое отражение в серебряной ложке своей снохи Татьяны. Слишком уж захватила его жажда мести: желание поквитаться с давней и непримиримой врагиней – Агриппиной Федотовой. А в итоге – он мало того, что случайно навредил внуку Ванятке, так ещё и сам утратил колдовскую силу. Ненадолго, правда: следующей ночью она вернулась к нему. Но – сперва ему пришлось позорно из башни ретироваться. И, вероятно, в тот момент уже сама Агриппина могла бы легко расправиться с ним! Однако её отвлекло исчезновение внучки Зины, которую Кузьма Петрович неумышленно сбросил в земляной провал.
Да, впрочем, он ли её туда сбросил? Зинаида Тихомирова была барышня непростая. Сила в ней таилась огромная, пускай она сама о том почти и не ведала. Ведь сумела же она если не ослепить купца-колдуна своим простеньким заклятием, то сильно затуманить ему зрение! Но – эта же сила содержала в себе опасность для самой девицы. Поскольку была той же природы, что и у «переходов», пронизавших землю в здешних краях. Вот она-то – собственная сила – по всем вероятиям, и затянула поповскую дочку под землю. Не зря же древние философы говорили: «Подобное притягивает подобное». А за своею невестой последовал в провал уже и Ванятка. Да и прыжок рыжего котофея купец-колдун узрел, хоть и неясно.
И то обстоятельство, что кот последовал за людьми, сразу успокоило Кузьму Алтынова. Это люди могли плутать по переходам сколь угодно долго, а у кошек имелся внутренний компас, который всегда выводил их в правильном направлении. Так что – купец-колдун решил: нужно уходить из башни, пока есть возможность. Здесь он своему внуку ничем не поможет. Да тот и без его помощи должен будет вернуться!
Вот так и вышло тогда, что через полчаса после бегства из башни Кузьма Петрович достиг Духовского погоста, где рассчитывал укрыться в фамильном склепе: переждать то время, пока он остаётся без своего дара. Но купца-колдуна ожидал сюрпризец.
Не то чтобы он забыл о своей недавней выходке: как он развесил по веткам волкулаков, будто рождественские игрушки. Он помнил – только не придавал этому значения. Кузьме Петровичу не пришла в голову простая мысль: утрата им колдовской силы приведёт к тому, что развеется и заклятие, при помощи коего он поместил зверолюдей на деревья. И потому купец-колдун был слегка ошарашен, когда на него при проходе через Духовской погост начали сверху падать «отвязавшиеся» оборотни.
Быть может, они и с ног сбили бы его; но, утратив на время колдовской талант, Кузьма Петрович не лишился своей обычной прыти. Так что, лавируя между столетними липами, он устремился к семейной погребальнице, рассчитывая в ней укрыться. Благо падающие наземь звери атаковать его не собирались. Каждый из них, грянувшись оземь, должен был ещё восстановить своё повреждённое тело! И даже в обличье волка им для этого требовалось время.
Так что до алтыновского склепа купец-колдун добрался безо всяких преткновений. И там его ждал второй сюрприз.
– Матерь Божья! – воскликнул совершенно голый мужчина, жавшийся к стене склепа и прикрывавший срам сведёнными ладонями. – И вы здесь!..
Кузьма Петрович сощурил единственный глаз, который стал у него подслеповатым, и не без труда опознал обнажённого господина. Прошло чуть ли не двадцать лет со времени их последней встречи, и доктор Парнасов раздобрел и поседел. Но это был он: человек, спасший когда-то жизнь Ванятке. По крайней мере – сделавший ради этого всё, что находилось для него в пределах возможного.
А голый доктор торопливо заговорил:
– Я ваших требований не нарушал! И в Живогорск вернулся только потому, что меня вызвал сюда ваш внук! Иначе бы я…
Но Кузьма Петрович вскинул правую руку, ставшую у него теперь обычной длины: призвал эскулапа помолчать. А сам оглянулся.
Попа́давшие с деревьев волки уже понемногу приходили в себя: один за другим поднимались на лапы. А некоторые начинали уже скалить зубы, обратив морды к доктору и к не-мёртвому купцу-колдуну. Кузьма Петрович быстро повернулся к Парнасову и попробовал обратиться к нему мысленно – в тысячный раз пожалев, что не способен более говорить. Но доктор лишь хлопал испуганно глазами, взирая на него. С утратой колдовской силы Кузьма Алтынов, похоже, утратил и способность передавать мысленные послания.
Бывший купец первой гильдии наклонился, ладонью провёл по рыхлой земле возле стены склепа, выравнивая её, а потом указательным пальцем с длинным ногтем вывел слова: «Ступай на Губернскую улицу». Доктор прочёл, быстро закивал, но потом перевёл взгляд Кузьме Алтынову за спину: явно тоже видел, что волкулаки готовятся идти в наступление.
Но купец-колдун лишь небрежно качнул головой – дескать: не принимайте в расчёт. А потом быстро затёр написанное и начертал ещё одну фразу, прочитав которую Парнасов пообещал:
– Хорошо, я всё передам Ивану Митрофановичу!
Кузьма же Алтынов провёл ногой по новой надписи, уничтожая и её. После чего взмахом руки указал доктору на приоткрытые ворота погоста, видневшиеся в отдалении. И доктор, стыдливо сжавшись, потрусил к ним. Пару раз на бегу он оборачивался, но купец-колдун лишь поторапливал его жестами. А потом и вовсе перестал смотреть в его сторону. Предельная степень внимания требовалась ему в ином.
И, когда к нему подскочил первый из волкулаков, Кузьма Петрович поймал его обеими руками ровно в тот момент, когда зверочеловек на него прыгнул. Рассчитывал он, по-видимому, вцепиться купцу-колдуну в горло. Вот только – у бывшего купца первой гильдии и собственные зубы сохранились. И он их сомкнул на холке волкулака: крепко сжав челюсти, но – не вырывая у нападавшего шкуру и плоть. Кузьме Алтынову нужно было, чтобы полузверь-получеловек сохранил целостность.
А потом, отбросив в сторону укушенного, который с визгом пополз в кусты, купец-колдун таким же манером изловил следующего зверя. И затем – ещё одного. Колдовскую-то силу он, может, и утратил на время. Однако его сущность умертвия никуда деться не могла. И он сам это отлично знал. Узнали и нападавшие на него твари. Те, что оказались поумнее, дали драпу: бросились удирать в сторону Духова леса. Но – полдюжины волкулаков Кузьма Алтынов куснуть успел.
И вот теперь, в день осеннего равноденствия, Кузьма Петрович намеревался закончить всё то, что он себе наметил в день исчезновения Ванятки. Колдовской дар вернулся к бывшему купцу первой гильдии ещё на прошлой неделе, в ночь со среды на четверг. Так что он точно знал: его внук вернётся нынче в Живогорск вместе со своей невестой и рыжим котярой. А это означало: Кузьме Алтынову настал срок выходить на сцену. Ну, или – со сцены уходить. Это уж как посмотреть.
Купец-колдун, по своему обыкновению, шёл весьма резво. Но, когда он был уже в полусотне саженей от калитки алтыновского сада, выходившей на задворки Губернской улицы, Кузьме Петровичу пришлось свой ход умерить. Возле чужого забора он углядел мельтешение теней, уловил звуки тяжёлого дыхания, а потом до его слуха донёсся надрывный, безутешный вой. И бывший купец первой гильдии моментально уразумел, что всё это означает.
Кузьма Петрович знал о том способе, который кое-кто в городе избрал для борьбы с оборотничеством: развозить в водовозной бочке освящённую воду, чтобы как можно больше жителей могло её испить. На обычных людей она, понятное дело, никакого воздействия не оказывала. А на тех, кого обратили против их воли, повлияла как натуральная панацея: исцелила бедолаг от приступов ликантропии. Но вот с теми, кто добровольно стакнулся[9] с Ангелом-псаломщиком, история вышла совершенно иная. Так что на улицах Живогорска возникали там и сям картины, подобные той, которую купец-колдун сейчас наблюдал.
Юноша лет восемнадцати – с человеческим лицом и туловищем – корчился возле забора, дёргая, будто в пляске святого Витта, всеми четырьмя конечностями: волчьими лапами. Местами шкура к ним будто приросла, а местами – сползала с них, как слезает кожа с рыбы-угря в руках умелой кухарки. В лишённую кожи плоть успели уже вонзиться какие-то мелкие щепки и еловые иглы; надо полагать, сей юнец метался по лесу в своём недоизменённом обличье. А потом некая сила приволокла его сюда – будто на аркане. Быть может, он где-то поблизости жил. Или просто не сумел никуда больше добрести.
А сейчас, корчась в конвульсиях, он ухитрился зацепиться краем шкуры, слезавшей с передней лапы, за торчавший из забора гвоздь. И вся волчья перчатка моментально с его конечности сползла, обнажив мышцы и сухожилия. Юный волкулак на сей раз не только взвыл: он ещё и обгадился от немыслимой боли и ужаса. В глазах его застыли, словно отслоившаяся амальгама, мутные слёзы. И купца-колдуна, находившегося от него всего в паре саженей, горемыка ухитрялся не замечать.
Последнее, впрочем, являлось для него благом. Этакое зрелище наверняка лишило бы юношу рассудка – ежели он до сих пор его не потерял. А помогать недорослю купец-колдун не стал бы, если бы и мог. Тому предстояло проходить через мучительные частичные преображения раз за разом, вперёд-назад: из волка в человека и обратно. Едва его лапы стали бы мужскими руками и ногами, туловище и голова обречены были сделаться звериными. А потом – всё пошло бы по новому кругу. Сколько времени подобные метаморфозы продлятся, как долго эти злосчастные создания будут – не люди и не волки, этого никто в Живогорске не знал. И Кузьма Петрович, бросив глядеть на жалкого полуоборотня, поспешил дальше.
Купцу-колдуну предстояло ещё пробраться на хозяйственный двор своего бывшего дома, попасть на конюшню, взнуздать там Басурмана и, проникнув в его мысли, отдать ему распоряжение. И только потом Кузьма Алтынов собирался, оставив дверь конюшни незапертой, двинуться дальше. К дому, где проживал когда-то покойный ныне Сергей Сергеевич Краснов.
Купец-колдун знал: туда же направится и его внук Ванятка. Однако доктор Парнасов получил категорическое указание: передать Ивану Алтынову, чтобы тот в красновскую хибару не входил, покуда не появится его дед. И бывший купец первой гильдии рассчитывал, что Парнасов сие послание передаст – не позабудет. Ведь сам Кузьма Петрович мог и не суметь мысленно снестись с Ваняткой: присутствие девицы Тихомировой создавало очень уж сильные помехи. Внучка Агриппины сама была – как вогнутое зеркало, способное свести на нет чужое колдовство.
Иван не стал возражать, когда Алексей предупредил его: алтыновскую тройку он поведёт такой дорогой, чтобы им не следовать через наиболее глухую часть Духова леса, въезжая в Живогорск. В итоге они сделали крюк – вёрст примерно в пять; но купеческий сын считал: его возница был прав. Лишние десять-пятнадцать минут никакой роли уже не сыграли бы. А из того, что они с Зиной услышали по пути домой, становилось ясно: хоть живогорские оборотни и понесли потери, однако далеко не повержены.
Правда, при таком выборе маршрута их путь не лежал мимо алтыновского дома на Губернской улице. А Иванушке очень хотелось послушать рассказ Павла Антоновича Парнасова: узнать, что происходило с эскулапом после того, как он в обличье волка скрылся в лесу. Однако на ещё один крюк и на беседу с доктором времени у них точно не оставалось. Так что Иван положил для себя: с Парнасовым он переговорит позже – вечером. Если, конечно, сам к тому времени не сменит человеческий облик на нечто иное.
И сейчас они катили по одной из боковых улочек Живогорска, на которой и находился дом доктора Краснова. Илья Свистунов и Николай Степанович Мальцев молчали уже с четверть часа: оба ехали хмурые. И даже Эрик не стал дремать в своей дорожной корзинке: сидел с напряжённой спиной, крутил башкой, нервно подёргивал кончиком хвоста.
Иван придвинулся так близко к Зине, что их колени соприкоснулись, и обхватил её одной рукой за плечи – наплевав на правила приличия. А девушка, не имея возможности взять его за руку, сунула пальцы в карман его сюртука – одолженного господином Полугарским и страшно тесного купеческому сыну. Но зато ладонь Зины он ощущал теперь у самого своего бока.
– Интересно, – прошептала поповская дочка, – этот Барышников знает, что поселился в доме моего деда?
Однако доехать до этого дома они не успели. Какого-нибудь десятка саженей им не хватило.
Иванушка даже не уловил, откуда выскочило то существо. И никакие рассказы не могли подготовить купеческого сына к подобному зрелищу. Пожалуй, если бы мифологический гном-кобольд вступил в брак с гиеной, то у них появилось бы именно такое потомство: перед тройкой возник рыжеволосый карлик с гигантской головой, мчавшийся куда-то на четвереньках – без всяких признаков одежды. Впрочем, не особенно-то она ему и требовалась: всё его туловище, от паха до плеч, покрывала густая спутанная шерсть. Была она тоже рыжая – как и хвост, который это чудище зажимало между (задними лапами) ногами. Жуткая образина неслась, будто ужаленная: на сумасшедшей скорости.
При виде мохнатого монстра алтыновские кони резко подались вбок, так что повозка накренилась – встала на два правых колеса. И купеческий сын, сидевший справа и обнимавший Зину – ни за что не державшийся, – вывалился в придорожную канаву. А полузверь-полугном тут же пропал из глаз: скрылся в каком-то проулке. Но делу это помочь уже не могло.
Коренник сорвался с рыси в галоп – Иванушка в жизни такого не видел! И пристяжные рванули вперёд, едва за ним поспевая.
– Зина, только не прыгай! – успел крикнуть купеческий сын.
Но какое там! Они соскочили с повозки друг за дружкой: сперва – рыжий кот, потом – девушка, которая, по счастью, так и оставалась в юбке-брюках, словно жительница американского Дикого Запада. Кот приземлился на лапы – само собой; но и невеста Ивана Алтынова сумела после приземления устоять на ногах – хоть и закачалась, взмахивая руками. И купеческий сын только успел заметить, как Свистунов и Мальцев с ужасом оглянулись на недавних попутчиков через задний бортик тройки. А потом понесшие кони с грохотом повлекли её прочь.
– Нам ещё повезло! – быстро проговорил Иван, когда, подскочив к Зине, удостоверился, что она в полном порядке; да и сам он ухитрился упасть удачно – не расшиб себе повторно спину. – Но зачем же…
Купеческий сын собирался спросить: «Зачем ты прыгнула?» Однако закончить фразу не успел.
Время уже изрядно перевалило за полдень, но Иван мог определить это лишь по часам: здесь, в Живогорске, день стоял не солнечный. А теперь ещё и воздух вдруг заметно повлажнел, как если бы надвигался ливень. И одновременно с этим из проулка, в котором исчезло существо с головой кобольда и хвостом гиены, послышался многоголосый рык. После чего оттуда показался не кто иной, как Аристарх Савельевич Лосев – санитар из уездных сумасшедших палат. И впереди себя он катил здоровенную тачку, на которой стояла бочка – меньше, конечно, чем водовозная, но больше размерами, чем обычная, сорокавёдерная. Походила она на немецкую бочку для пива. Однако не им её наполнили в действительности: наружу один за другим из неё принялись выпрыгивать разномастные волки. Мокрые, но не как после утопления, а как после купания. Во время которого они, без сомненья, нахлебались воды из Колодца Ангела.
Эрик зашипел, выгнув спину дугой, и вздыбившаяся шерсть сделала его раза в два больше на вид. Но всё равно – в сравнении с рычащим зверьём он выглядел таким маленьким! Иванушка сунул было руку в наплечную сумку, где лежал теперь не только полицейский «Смит и Вессон»: господин Полугарский отдал им свой второй дуэльный пистолет с запасом серебряных пуль. Но волкулаки уже ринулись к ним, а из старинного пистолета выстрелить без перезарядки можно было всего единожды. И купеческий сын понял: им остаётся лишь одно. Схватив под мышку Рыжего, он сжал другой рукой Зинину ладонь, крикнул: «Бежим!»
И они устремились к дому покойного доктора Краснова – якобы загрызенного собаками. Иван понятия не имел, что (кто) ждёт их там. Но, по крайней мере, у него имелся ключ от входной двери, полученный от господина Мальцева.
Константин Барышников, прозванный когда-то Ангелом, впервые за все последние дни ощущал себя довольным. Его ловушка сработала – и лучше, чем он рассчитывал! Он давно понял, что нотариус Мальцев предал его; однако и предатель может принести пользу. Барышников нарочно подсказал нотариусу, где его искать. И специально ушёл из дому, оставив на видном месте порванный княжий кушак, отданный ему мальчишкой-посыльным. Ну а Мальцев на его крючок попался! Ангел-псаломщик в тот же день обнаружил следы воска на запасном ключе от входной двери, оставленном на гвозде в прихожей. Нотариус явно снял с ключа оттиск – чтобы сделать дубликат. Для кого? Да ясно же: для молодого Алтынова.
А сегодня, в день осеннего равноденствия, Барышников с самого утра прятался в мансарде дома и поминутно выглядывал наружу из её окошка. Ждал гостей. Чуял: те, кто интересовал его, вернулись в Живогорск. И они объявились – в отличном виде! Один из недоумков, хлебнувших святой воды, тоже сумел принести Ангелу-псаломщику пользу: выскочил откуда-то прямо перед алтыновской тройкой. Так что, когда настало время вступить в игру Лосеву и его «отряду верных», перед крыльцом дома оказались только эти двое: Иван Алтынов и его невеста.
– А ведь я не хотел их убивать! – Барышников сам подивился тому, как искренне прозвучал его сокрушённый вздох. – Мне всего-то и нужно было, чтобы они приняли мою сторону! Впрочем, быть может, всё и к лучшему. За всё, что первый Алтынов мне сделал, заплатит последний из его рода. Разве же это не высшая справедливость?
Он услышал, как поворачивается ключ в замке входной двери: слухом всегда обладал превосходным. И быстро позвал:
– Демидка, иди-ка сюда!
В мансарду немедля вбежал молодой волк-альбинос: один из немногих «верных», кто упасся от половинного очеловечивания – не пил освящённой воды. И Константин Барышников подумал: сегодня он поквитается ещё и с тем священником, который устроил его служителям всё это. А потому решил: начнёт он именно с поповской дочки.
Полторы недели назад, когда постояльцы в полном составе покинули алтыновский доходный дом, Ангел-псаломщик там побывал. И позаимствовал несколько вещиц, оставшихся в номере, который занимали перед тем Зинаида Тихомирова и её бабка-ведьма. Так что теперь ему оставалось только вытащить из кармана свёрнутую сумочку-мешочек, принадлежавшую невесте Ивана Алтынова. И сунуть сей предмет под нос волкулаку Демидке – бывшему гостиничному посыльному.
– Она в доме, – выговорил Барышников медленно и чётко. – Найди её и разорви ей горло. И пусть Иван Алтынов это видит. А потом, если сможешь, убей его самого.
Конечно, купеческий сын мог явиться сюда и не с пустыми руками – запастись оружием. Но, во-первых, Свистунов, как пить дать, рассказал ему, кто такой этот волк-альбинос; и без колебаний выстрелить в подростка Алтынов не сможет. А во-вторых, даже если он и выстрелит, сомкнуть зубы на горле Зинаиды Тихомировой юный белый волк наверняка успеет. Ну а Ивана Алтынова можно будет порешить и чуть позже.
«Пожалуй что, – мимоходом подумал Константин Барышников, – я и собственными руками это сделаю. А ежели не руками, тогда – зубами».