30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда
Когда Павел Антонович Парнасов вернулся из аптеки, прямо в прихожей его поджидал престарелый Мефодий: алтыновский лакей с седыми бакенбардами. И доктору при взгляде на него впервые пришла мысль: да он же вылитый князь Пётр Иванович Багратион – генерал от инфантерии! Только ставший лет на двадцать старше возраста, в котором тот скончался от раны, полученной на Бородинском поле. Удивительное дело: и взгляд у лакея казался таким же цепким, и линия рта – столь же упрямой.
– Господин Сивцов просили вам передать: они ждут вас в кабинете хозяина – для совещания. Нужно ли, милостивый государь, вас туда проводить? Или вы знаете дорогу?
И теперь, когда Парнасов по-иному взглянул на лакея, манера его речи представилась доктору странноватой: словно бы неестественной. Что-то нарочитое почудилось Павлу Антоновичу в том, как старик выговаривал слова. Так могли бы звучать со сцены реплики актёра, исполняющего хара́ктерную роль.
– Дорогу я помню. – Доктор сказал правду: в этом самом кабинете он имел когда-то беседу с Кузьмой Алтыновым, который недвусмысленно дал понять, что будет с ним, Павлом Антоновичем Парнасовым, ежели он расскажет кому-либо об обстоятельствах рождения Иванушки Алтынова. – Но не вернулся ли домой Иван Митрофанович?
– С самого утра их не было.
Лицо лакея приняло такое искреннее сокрушённое выражение, что доктор подумал: а не померещилось ли ему актёрство Мефодия? Так убедительно не сыграл бы и сам великий Михаил Щепкин.
Размышляя об этом, Павел Антонович вынул из кармана своего сюртука-визитки коричневый бумажный пакет со старинным кушаком и машинально положил его на маленький резной столик, стоявший возле входной двери. А затем, отвлекшись на собственные мысли и воспоминания, ухитрился о том позабыть. И с одним лишь саквояжем в руках отправился в располагавшийся на втором этаже кабинет, где его поджидал Сивцов.
Доктор переговорил с Лукьяном Андреевичем о воде, коей требовалось обеспечить жителей Миллионной улицы. И сообщил старшему приказчику, что он, Парнасов, должен будет вскоре отлучиться из дому. А потом вдруг спохватился:
– Да, и ещё: газетчику Свистунову причитается вознаграждение за сделанную находку! Сейчас я вам покажу кое-что.
И доктор сам, дабы не вызывать лакея, спустился к столику, что стоял у парадных дверей. Только вот – бумажного пакета на нём уже не было.
Мефодий же, которого Парнасову пришлось-таки позвать, клятвенно его заверил: он пакета этого не трогал и даже не видел.
– Но тут, в прихожей, – прибавил после короткого раздумья лакей, – крутился тот мальчишка – посыльный из доходного дома господ Алтыновых. Вот надо бы его расспросить!
Однако отыскать мальчика не удалось – только лишние четверть часа были на это потрачены впустую. Зато на глаза доктору попался другой ребёнок: Парамоша, сын садовника Алексея. Парнасов легко мог бы пройти мимо него: парнишка сидел на корточках в тёмном углу коридора первого этажа, и его щупловатую фигурку прятала тень. Но Парамоша чуть вытянул вперёд правую ногу и, закатав над башмаком штанину, что-то пристально разглядывал на нижней части голени. Доктор, шагая мимо, едва о его ногу не споткнулся, опустил глаза – да так и ахнул.
На вершок выше щиколотки на Парамошиной конечности просматривались такие же укусы, какие Павел Антонович видел у Валерьяна Эзопова. Разве что – эти выглядели чуть более свежими. Они тоже не кровоточили, и не похоже было, что они причиняют ребёнку физические страдания. Но, когда Парамоша поднял на доктора глаза, в них стояли слёзы.
– Дай-ка я взгляну, что там у тебя! – Парнасов склонился над мальчиком и протянул руку, намереваясь повыше закатать его штанину.
Однако ребёнок издал звук, одновременно походивший и на рыдание, и на рычание. И, вскочив на ноги, толкнул доктора так, что чуть было не сшиб его с ног. А затем припустил по коридору бегом – к двери чёрного хода.
– Я не сделаю, чего он хочет! – крикнул Парамоша на бегу, не оборачиваясь.
Первым побуждением Павла Антоновича было кинуться за ним следом. И он даже сделал движение в ту сторону. Однако мальчишка уже скрылся за дверью чёрного хода, а доктор ещё и шагу не успел сделать. Нечего было и рассчитывать, что погоня увенчается успехом.
– Что же родители-то его – ничего не заметили? – пробормотал доктор.
Но тут же подумал: при желании мальчик легко мог свои раны скрыть. Мать с отцом его нагишом не видят – он уже слишком большой для этого. Разве что – они все вместе отправились бы в баню.
Впрочем, Павел Антонович положил для себя: он переговорит с родителями Парамоши, как только исполнит поручение Ивана Алтынова. А заодно и выяснит, кто и чего мог от ребёнка хотеть.
С этой мыслью Парнасов развернулся и зашагал к маленькой лесенке, что вела в подвал дома. Ключ от нужной подвальной двери доктору уже вручил господин Сивцов.
Конечно, Илья Свистунов не мог знать, какие события предшествовали появлению на площади перед доходным домом мальчишки-посыльного и сына садовника. Уездный корреспондент уразумел только две вещи. Во-первых, загадочному субъекту с обликом Ангела-псаломщика могла принести пользу тряпка, которую он, газетчик Свистунов, опрометчиво передал доктору Парнасову. И юный посыльный откуда-то знал, что она, возможно, ему пригодится. А, во-вторых, сын садовника Алексея явно понятия не имел, что господин Алтынов категорически запретил обращаться за помощью к уездной полиции. Ибо направился Парамоша прямиком к исправнику Огурцову. Который при его приближении не поглядел на него, а повернулся к нему одним ухом – как если бы сумел расслышать шаги мальчика, но самого его приближения не увидел.
И уездный корреспондент решился. Двигаясь бочком и чуть ли не приставным шагом, он медленно отошёл от дома, в тени которого прятался. И, стараясь, чтобы гомонящие пожарные закрывали его своими корпулентными фигурами, двинулся к сидевшему на подводе Огурцову. По пути Илье Юрьевичу пришлось сделать небольшой крюк: обойти по дуге «Ангела» и мальчишку-посыльного, дабы не попасться этим двоим на глаза. Что его увидит исправник – Илья не опасался. Понял уже: по какой-то причине Денис Иванович Огурцов лишился зрения. И в свете всего, что происходило сейчас в Живогорске, уездный корреспондент этому обстоятельству не очень-то и удивился.
Когда он приблизился к телеге настолько, что мог расслышать разговор исправника с Парамошей, то сперва до него долетело окончание фразы, произнесённой мальчиком:
– Да вы и сами всё поняли бы, если бы его увидели, ваше благородие!
– Увидел?! – взревел исправник так страшно, что все, кто находился рядом, повернули головы в его сторону. – Я – увидел бы?!
И он сунул руку в чёрную кожаную кобуру, висевшую у него на боку. Парамоша в ужасе отпрянул назад, а Свистунов, напротив, рванулся вперёд – уже собираясь схватить за руку начальника уездной полиции. Но – делать этого ему не пришлось. Пальцы исправника сомкнулись, не ухватив ничего: полицейского револьвера в кобуре не оказалось. И корреспондент «Живогорского вестника» мимолётно подумал: повезло мальчишке!
Вот только сам Парамоша стоял от исправника с левого бока. И не взял в толк, что Денис Иванович куда-то своё оружие задевал. Сын садовника внезапно сгорбился и зарычал – самым форменным образом. А затем взял, да и рухнул на четвереньки.
– Огурцов, не смейте пугать ребёнка! – заорал (Ангел-псаломщик) тот господин, который беседовал с посыльным.
Голос его был грозен, однако предупреждение запоздало. Парамоша, так и стоя на четвереньках, крутанулся на месте, будто пёс, который хочет ухватить зубами собственный хвост. И Свистунов увидел: одновременно с этим тело мальчика начало деформироваться. Руки и ноги Парамоши согнулись под несвойственными для человека углами к туловищу, а само туловище сгорбилось, став похожим на короткое коромысло. Но главное: трансформацию претерпевала голова мальчика – укорачиваясь по вертикали, удлиняясь по горизонтали.
Не только Илья, но и все, кто находился рядом, включая Ангела-псаломщика, смотрели на происходящее, будто остолбенев. Один лишь мальчишка-посыльный глядел в землю – не на преображения Парамоши. И уездный корреспондент увидел, как по телу гостиничного служащего пробегают судороги; даже одежда не могла этого скрыть.
А вот сын садовника от своей одежды и обуви внезапно избавился. Его рубашка, суконные штаны и ботинки остались лежать на тротуаре. А из-под этого облачения внезапно выпростался… Не ребёнок десяти лет: волчонок, при виде которого ахнули и бывалые пожарные, и работники доходного дома, выбравшиеся наружу, и спустившиеся по лестницам из окон постояльцы. Илья Юрьевич не разбирался в звериных особенностях, но предположил: в природе волчку такого размера было бы месяцев семь или восемь от роду.
Ангел-псаломщик подался вперёд, как будто хотел закрыть собой (Парамошу) юного волка – сделать его невидимым для любопытных взоров. Но тут раздался новый потрясённый вздох. И Свистунов, повернув голову, понял, что его вызвало.
Мальчишка-посыльный, стоявший всего в паре саженей от новоявленного волчонка, вступил в собственную метаморфозу. Однако она у него протекала иначе, нежели у Парамоши. Сынок садовника лишь в последний момент покрылся рыжеватой шерстью – повторявшей оттенком светло-русый цвет его волос. А второй юный волк обрёл звериный волосяной покров раньше, чем опустился на четвереньки. Ещё стоя на двух (задних лапах) ногах, он стал превращаться в зверя-альбиноса, поскольку и в человечьем обличье являлся блондином.
Послышался разноголосый женский визг. Какой-то мужчина прокричал: «До́ктора, до́ктора!» То ли жена его упала в обморок, то ли он считал, что медицинская помощь вернёт человеческий облик двум юным волкулакам. А каурая кобылка, впряжённая в телегу, на которой сидел исправник, при виде волчат издала паническое ржание. И прянула в сторону так резко, что подвода накренилась, едва не опрокинувшись набок. Так что Денис Иванович Огурцов усидеть на месте не сумел: сверзился на тротуар.
Приземлившись, он тоже оказался на четвереньках. И должен был бы отбить себе о брусчатку и ладони, и колени. Однако не похоже было, что ослепший исправник испытал боль. Верхняя его губа вздёрнулась, открывая крупные желтоватые зубы, и Денис Иванович издал рыканье до того страшное и угрожающее, что Свистунов невольно отступил на шаг. Да и все, кто находился рядом, попятились – включая и двух новоявленных волчат. Один лишь Ангел-псаломщик сделал обратное: шагнул к исправнику. И простёр к нему руку, словно давая знак оставаться на месте.
Но, конечно, Огурцов способен был этот жест проигнорировать, если бы и увидел. А уж, будучи незрячим, никак не мог среагировать на него. Он крутанулся на месте – точь-в-точь как Парамоша незадолго до этого. И трансформация Дениса Ивановича оказалась молниеносной. Илья не успел ещё сделать пары вдохов и выдохов, а из-под осевшей груды форменной одежды уже выбирался пегий волчара: матерый, широкий в кости, с огромной лобастой башкой.
«Это словно пожар, – мелькнуло в голове у Ильи Юрьевича. – Как там декабрист Одоевский ответил Пушкину: из искры возгорится пламя?» И Свистунов с усилием подавил нервический смех.
А громадный волчара издал между тем новый рык, запрокинул морду, и ноздри его затрепетали. Лишённый зрения, он явно пытался иным способом кого-то отыскать. И тут уж люди, собравшиеся на площади, не стали ждать, что там ещё возгорится. Крича, бранясь, расталкивая друг друга, они все ринулись врассыпную. Мужчины не уступали дорогу дамам. Дети удирали, позабыв про матерей. Женщины бежали, подобрав юбки выше колен – плюнув на все приличия. А красавица попадья Аглая Тихомирова мчалась чуть ли не впереди всех.
И только городские пожарные не сплоховали. Струя из брандспойта ударила матёрому волку в бок, отбросила его в сторону. Так что перекинувшийся в зверя исправник отлетел почти к самой стене доходного дома.
В тот же миг двое волчат – будто этого момента они и дожидались – кинулись наутёк: по Миллионной улице, от площади прочь. Впереди бежал (Парамоша) рыжеватый волчонок; следом за ним скачками нёсся альбинос: бывший гостиничный посыльный.
На Илью Юрьевича никто не смотрел. И уездный корреспондент сделал то, чего ещё мгновение назад не планировал: запрыгнул на подводу, с которой свалился до этого (исправник) серый волкулак.
– Н-н-но! Пошла! – Свистунов схватил вожжи и ударил ими кобылу по каурым бокам.
Напуганная до полусмерти лошадка тотчас же рванула с места – только копыта её дробно зацокали по брусчатке. В той стороне, куда удирали волчата, на площади никого не оказалось. И уездный корреспондент беспрепятственно направил телегу следом за двумя юными беглецами, мчавшими по Миллионной туда, где находилась редакция «Живогорского вестника».
Иван Алтынов решил, что Басурмана они с Зиной оставят саженей за полста от погоста: в Духовом лесу. И купеческий сын привязывать своего ахалтекинца не стал – просто бросил поводья на ближайший куст малины. С таким расчётом, чтобы гнедой жеребец в любой момент мог сорваться с места.
– Мы не знаем, кто станет поджидать нас возле склепа, Зинуша, – сказал Иванушка своей невесте, когда они спешились. – А твой способ – он может и не сработать, если встречающих окажется чересчур много. И делать пробу без крайней необходимости нельзя! Нам нужно, чтобы тот, на кого мы наденем перстень с гербом, оставался зрячим.
Зина со вздохом кивнула:
– Твоя правда! Иначе как он укажет нам дорогу к папеньке?
Девушка выглядела совершенно опустошённой. Давеча, когда она прокричала возле охотничьего дома: «Дурной глаз, не гляди на нас!», то словно бы вложила в этот возглас все свои душевные силы. И теперь стояла, держась за стремя Басурмана, хмурилась и, казалось, прислушивалась к каким-то звукам, которые она одна могла слышать. Иванушка пожалел, что не убедил её остаться с его маменькой в охотничьем доме. Его невеста и без того совершила больше, чем было доступно обычному человеку.
Иван мог засвидетельствовать, что произошло с двумя кудлатыми волкулаками. Сразу после крика Зины лес огласился душераздирающим, заунывным звериным воем, в котором ужаса и ярости содержалось поровну. И к этому звуку, летевшему как бы отовсюду, тотчас присоединилось предупредительное утробное гудение Эрика. Кот застыл возле крыльца: широко расставив лапы, вздыбив шерсть. Остроухую башку он поворачивал то вправо, то влево, и взгляд жёлтых глазищ Рыжего как будто говорил: «Не подходите, если жизнь дорога!»
Но никто выбираться из-под сосен и подступать к ним явно не собирался. Повторяя движения своего котофея, Иванушка тоже крутил головой. И мог наблюдать: в тени деревьев, там, где укрылись недавние стражи, происходило какое-то заполошное шевеление. Казалось, с двух сторон от дома кто-то мечется, натыкаясь на ребристые древесные стволы и цепляясь за колючки разросшегося малинника.
А потом – это метание вдруг прекратилось. По краям леса ещё раз прошелестели кусты, и волки снова завыли в унисон, однако их вой очень быстро стал затихать. И совсем скоро пропал в отдалении. Кудлатые твари ретировались – лишённые зрения и утратившие всякое присутствие духа.
Так что Иван и Зина оставили Татьяну Дмитриевну разбирать записки Марии Добротиной. Эрик Рыжий вернулся на своё место возле буфета и, совершенно умиротворённый, задремал, свернувшись калачиком. А сам купеческий сын и его невеста поскакали к Духовскому погосту.
И теперь Иванушка только и мог, что предложить:
– Зинуша, оставайся-ка ты здесь, с Басурманом! Я помню, мы договорились: кольцо на волчьего эмиссара наденешь ты. Но у меня есть план…
Однако девушка вскинула голову, перебила его:
– Вот уж нет, Иван Алтынов! Мы пойдём вместе, и по дороге ты всё про свой план расскажешь. Как я понимаю, ты не на один лишь гагаринский перстень возлагаешь надежды?
Конечно, она угадала. Взяв Зину за руку, Иванушка повлёк её за собой – к погосту и к фамильному склепу. И по пути, стараясь говорить как можно тише, поведал ей, на чём его план основывался.
Иван Алтынов не был на Духовском погосте с того времени, как чернокнижник-неумеха Валерьян Эзопов устроил там восстание ходячих мертвецов. Однако прежде купеческий сын наведывался туда множество раз – посещал алтыновскую погребальницу. Ключница Мавра Игнатьевна неизменно брала его с собой, когда ходила молиться на гробе Кузьмы Петровича. Но маленький Иванушка, разумеется, не ведал, что его дед когда-то состоял с Маврой в любовной связи. Равно как не догадывался, что без него, Ивана, ключница войти в склеп не сможет. Что дверь не откроется, если рядом не будет кого-то, связанного с Алтыновыми кровным родством.
Однако Иванушка ещё в детстве раскрыл секрет, неведомый, вероятно, даже ведунье Агриппине Федотовой. Да, он не знал тогда, что дверь фамильного склепа можно отпереть лишь в присутствии одного из природных Алтыновых. Зато уловил другую вещь: если он сам входил в погребальницу, то дверь открывалась внутрь, а если выходил – то наружу. И сейчас Иван, узнавший, каков был род занятий его деда, предполагал: купец-колдун Кузьма Алтынов устроил такую штуку из практических соображений. Ему достаточно было надавить на дверь плечом, чтобы войти или выйти. Ведь руки-то у него могли быть заняты.
– Я в детстве это вывел, скажем так, эмпирическим путём. – Иванушка усмехнулся. – А вот бедная Мавруша часто недоумевала: отчего она не может выйти, когда тянет дверь на себя? Ведь она же видела: я открывал дверь снаружи, просто её толкнув. Как и дед мой наверняка делал когда-то.
– И что же могло быть в руках у твоего деда? – спросила Зина. – Из-за чего он решил сотворить с дверью такую странность?
Услышанное так заинтересовало её, что она заметно ожила, и даже румянец начал на её лицо возвращаться. Девушка явно не усомнилась, что в алтыновской погребальнице могут происходить любые чудеса.
Иван же помедлил с ответом. Уж больно не хотелось ему говорить про человеческие черепа, что обнаружились в подвале дома на Губернской улице, и про кости, виденные им на дне таинственного колодца, вырытого в склепе. Они с Зиной уже дошли по лесу до самой ограды Духовского погоста и остановились возле маленькой неприметной калитки. Пожалуй, если бы не дочка протоиерея Тихомирова, которая знала тут каждую пядь, Иванушка эту калитку не заметил бы и с расстояния в два шага.
Он боялся, что Зина станет его с ответом торопить. Ведь долго тут оставаться они не могли: была уже половина третьего, а доктор Парнасов мог, чего доброго, явиться к алтыновскому склепу точно в три часа. Однако девушка про свой вопрос внезапно позабыла. Потрясённо ахнув, она выбросила вперёд руку – указала на что-то, находившееся за чугунными прутьями ограды.
Иванушка поглядел в ту сторону. И, раньше чем успел что-либо обдумать, выхватил из тяжёлой сумки, перекинутой у него через плечо, перезаряженный пистолет господина Полугарского. А потом, отпустив руку Зины, извлёк оттуда ещё и полицейский «Смит и Вессон», отобранный у исправника. Купеческий сын понятия не имел, какое оружие ему придётся пустить в ход.
Впереди, в разбавленной осенней желтизной зелени погоста, виднелось столько приземистых волчьих силуэтов, что Иван и не стал пытаться их сосчитать. Зато человека он сперва узрел всего одного: мужчина в приличном партикулярном костюме прятался за стволом старой липы. И левый рукав его пиджака, заправленный в карман, выглядел пустым.
Однорукий стоял, повернувшись спиной к Иванушке и Зине, – смотрел в противоположную от них сторону: туда, где находились ворота погоста и почтовый тракт. Да и морды всех волкулаков, припавших к земле, были обращены в том же направлении.
А затем Иван Алтынов углядел ещё одного двуногого: чуть в отдалении – ближе к храмовой колокольне. И уж этот субъект смотрел своим жутким глазом точнёхонько на них с Зиной!