Февраль 1722 года 30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

1

В то время, когда Иван Алтынов ожидал к завтраку доктора Парнасова, который когда-то спас ему жизнь, Зина Тихомирова ещё спала. Её неимоверно измотали события предыдущего дня: треволнения, связанные с исчезновением папеньки, и постоянное ожидание известий от Ванечки, который рассылал людей на его поиски. Да и прочие постояльцы алтыновского доходного дома не привыкли пробуждаться в ранний час, так что повсюду царила тишина. И ничто не мешало дочке протоиерея Тихомирова смотреть сон – явно ставший продолжением того, который она видела сразу по возвращении в Живогорск.

Она увидела, как матушка Наталья шагнула к двери дома, в которую с улицы настойчиво стучали. В своём сне Зина отчасти продолжала считать эту женщину своей маменькой, хоть и поняла уже, что она сама зовётся тут Марией и что дело происходит полтора века назад. Попадья пренебрегла советом Луши: отодвинула засов. И, когда дверь растворилась, они ахнули все трое: и Зина (Маша), и её маменька (матушка Наталья), и Луша-просвирня.

Отец Викентий шагнул в сени: растрёпанный, с всклокоченной бородой и весь насквозь промокший. Свой стихарь он где-то потерял. А чёрный подрясник, остававшийся на нём, поблескивал наросшей ледяной коркой. Но это было ещё что! Перед собой священник толкал, держа за ворот кафтана, такого же промокшего и обледенелого Митеньку, от которого к тому же разило чем-то затхлым и грязно-землистым. Так пахнет банка с дохлыми дождевыми червями. Ни тулупа, ни шапки на поповском сынке не оказалось. И даже валенки свои он умудрился где-то потерять: переступал по дощатому полу босыми ногами, оставляя за собой мокрые следы.

Первой опомнилась матушка Наталья.

– Лукерья, да что ж ты стоишь? – повернулась она к служанке. – Готовь скорее бадью с горячей водой! Надо согреть их, пока они не простыли насмерть!

Кухарка заполошно развернулась – кинулась исполнять приказание. А попадья поспешно прикрыла дверь и снова задвинула на ней засов: даже неяркие свечные фонари позволяли разглядеть, как с улицы затекает в дом студёный туман.

И тут отец Викентий заговорил, отпустив наконец Митенькин ворот:

– Согреться мне, Натальюшка, не помешает. И ещё – мне нужна сухая чистая одёжа. Только – не моя. Такая, в какой миряне ходят. Что-нибудь из вещей Митеньки.

– Что же нынче с вами двоими приключилось? – Зина с удивлением поняла, что этот вопрос задала она сама; во сне голос у неё оказался непривычно мягким, певучим – она произносила слова напевным речитативом.

Отец Викентий посмотрел на неё таким долгим взглядом, будто прощался. И проговорил, сделав паузу чуть ли не в минуту:

– Митенька ходил набирать воду в Колодце Ангела. А я его за этим занятием застал и отобрал у него ведро. И вода из него пролилась на нас обоих.

– Да на что ему сдалась вода оттуда? И зачем ты вздумал отбирать у него ведро – на морозе-то? – изумилась попадья, а затем, спохватившись, крикнула Луше, которая гремела чем-то на кухне: – Лукерья, как поставишь воду греть, принеси из комнаты Димитрия сухую одежду для него и для батюшки!

Митенька при последних словах вздрогнул, страдальческая гримаса исказила его черты, а затем он склонил голову так низко, что из-под мокрых волос не стало видно его лица. А отец Викентий сказал, недобро усмехнувшись:

– Димитрий, сдаётся мне, и так не простудится.

– Да что ты говоришь такое? – Матушка Наталья всплеснула руками.

А вот Зина (то есть не Зина, конечно, а Маша) поглядела на мокрые следы, которые её братец оставил на полу – и зажала себе ладонью рот, чтобы не закричать. Одна необутая нога Митеньки оставила на сосновых досках пола следы, повторявшие форму босой мужской ступни. А вот парная цепочка следов… Зина решила бы, что эти влажные пятна похожи на отпечатки собачьих лап. Ну, в крайнем случае – волчьих. Вот только – поглядев на Митеньку, девушка обнаружила это самое: правая его ступня была человеческой, посиневшей от холода; а вот из левой его штанины выглядывала когтистая звериная лапа, покрытая серой шерстью.

2

Отец Викентий тоже посмотрел на ноги Димитрия, потом перевёл взгляд на Зину – произнёс мягко и сочувственно:

– Не пугайся, дочка! Час назад он весь был мохнатым, и – ничего: очеловечился обратно. Скоро и с левой его стопой всё станет, как было.

Зина (или всё-таки Маша?) чуть было не села прямо на пол после такого заявления. А матушка Наталья, напротив, с необычайным проворством подскочила к своему сыну, опустилась подле него на корточки и принялась пристально разглядывать его левую ногу. Которая и вправду прямо на глазах приобретала человечий вид: шерсть на ней будто втягивалась обратно в кожу, когти становились ногтями, хоть и явно – давно не стриженными. И отчётливо начинала выпирать пяточная кость.

Однако сам вид этих метаморфоз Зину не особенно впечатлил. Ведь она уже видела, как волчья лапа стала мужской рукой. Что её волновало по-настоящему – даже в этом ретроспективном сне, – так это подоплёка всего происходящего. И девушка решила: она ни за что не позволит сбить себя с толку. Добьётся ответов от отца Викентия – хотя бы в призрачной надежде, что они помогут вернуть домой её настоящего папеньку.

И она повернулась к священнику:

– Если Митенька был волкулаком, то как вышло, батюшка, что он вам ничего не сделал? Или, – девушка похолодела, вспомнив обгрызенную ногу Валерьяна и такую же руку исправника, – всё-таки сделал?..

Зине показалось, что отец Викентий смутился при этом её вопросе. Однако он тут же с собой совладал – ответил:

– Нет, дочка, он мне ничего сделать не мог. Потому как должен был подчиняться моей воле. Ведь я сам надел ему на палец вот это.

И он шагнул к Митеньке, чуть отодвинув в сторону свою жену, которая уже встала на ноги. Метаморфозы со стопой её сына уже завершились, смотреть стало не на что. А священник взял в руки левую Митенькину ладонь и развернул её так, что Зине стал хорошо виден безымянный палец. Только что на нём ничего не было – девушка готова была бы поклясться в этом. Но теперь в отблесках свечных фонарей на пальце её брата медово поблескивало золотое кольцо. Не просто кольцо: перстень-печатка, неизвестно откуда взявшийся.

Зина подошла поближе, стала рассматривать кольцо на Митенькиной руке, которую по-прежнему удерживал в своих ладонях отец Викентий. Изображение на печатке представляло собой дворянский герб, чрезвычайно искусно выполненный при помощи золотой филиграни. И девушка моментально вспомнила, какому роду этот герб принадлежит! Филигранный орнамент изображал поделённый на четыре части щит, на котором можно было разглядеть и воздетую руку рыцаря с мечом, и башню замка, и раскидистое дерево с идущим под ним медведем. То был герб княжеского рода Гагариных.

А матушка Наталья, которая тоже это украшение увидела, громко охнула при взгляде на него.

– Батюшки-светы! – Она троекратно осенила себя крестным знамением. – Да ведь это – кольцо, какое носил наш бывший управляющий! По нему только его, болезного, и опознали, когда волки ему голову отъели и всё тело обглодали. Но как оно к тебе-то попало, Викентий?..

А вот Зину другое интересовало.

– И как вы узнали, – спросила она, – что Митенька перекинется в волка, ежели вы наденете ему это кольцо на палец? И что он станет подчиняться вашей воле?

– Ну, – отец Викентий усмехнулся с невыразимой грустью, – в волка-то он перекидывался, и не единожды, ещё до этого. Потому и стал пробираться по ночам к колодцу, возле которого он установил деревянного идола. И не перестал туда ходить, когда вокруг села частокол возвели! Водица та делала из него оборотня. И я давно заподозрил недоброе. Однако поймать его с поличным долго не мог. Сегодня в первый раз мне это удалось. А за то, что я не дал ему ту воду пить, он меня чуть было не убил.

И тут наконец подал голос и сам Димитрий: поднял лицо, посмотрел отцу прямо в глаза.

– Потому вы и решили сами меня обратить! Вот бы вашему архиерею об этом рассказать!.. Ну а про свойства кольца, сестрица, – он повернулся к Зине, – ему, надо думать, новый княжий управляющий поведал. А затем само колечко ему передал. Странно только, что на прежнего управляющего оно никак не воздействовало…

И по лицу отца Викентия девушка поняла: Митенька всё угадал. Одного лишь она уразуметь не могла.

– Выходит, – обратилась она к брату, – ты уже давно волкулаком заделался?

И за Митеньку ей ответил вконец помрачневший священник:

– Подозреваю я, что с лета позапрошлого года – с момента, как Михайло Дмитриевич казнил ту ведьму. И она весь его род прокляла.

3

Доктор Павел Антонович Парнасов появился в столовой ближе к семи утра, когда уже подали завтрак, и купеческий сын не приступал к нему лишь из вежливости: ждал появления гостя. Вид у эскулапа был хмурый и обескураженный. Белый медицинский халат он снял с себя у порога – отдал его лакею Мефодию. Даже не зашёл переодеться в гостевую комнату, где доктора поселили.

– Пожалуйте к столу! – пригласил его Иван.

И Павел Антонович уселся напротив него, задвинув под стул свой кожаный саквояж, который тоже оставался при нём. А потом заложил салфетку за воротник рубашки, но к еде не приступил – произнёс, раздумчиво покачав головой:

– Знаете, Иван Митрофанович, если бы я не видел собственными глазами те повреждения, которые получил ваш кузен, то просто не поверил бы, что такое возможно. Первый такой случай в моей практике! А она насчитывает уже три с половиной десятка лет.

«Доктору, стало быть, уже под шестьдесят, – подумал Иван. – Примерно ровесник Агриппине Федотовой…»

Впрочем, Зинина баушка смотрелась весьма моложавой, а вот доктор Парнасов вряд ли сумел бы скрыть свой возраст. Высокий, грузный, с поредевшими седыми волосами и немногим более тёмными усами и бородкой, в пенсне с сильными стеклами, он ещё и выглядел сейчас до крайности уставшим. То ли дорога до Живогорска вымотала его, то ли – осмотр чудно́го пациента.

Вслух же Иван Алтынов произнёс:

– Укусы на ноге Валерьяна Петровича и в самом деле имеют вид устрашающий и удивительный. Но, как я понимаю, угрозы для его жизни они не представляют?

– Никакой угрозы, – подтвердил доктор. – И это меня более всего изумляет. Ни признаков кровопотери, ни симптомов заражения я у него не обнаружил. А вам известно, какой зверь мог его покусать? – Парнасов посмотрел на Иванушку цепко, пристально.

– Есть предположения, – сказал Иван. – И, когда вы закончите завтракать, я вам кое-что покажу. А пока ответьте мне, пожалуйста: как вы находите душевное состояние Валерьяна Петровича? Есть ли надежда, что его психическое здоровье может улучшиться? Особенно – после того, как он получил сильный удар по голове?

Вопрос этот был не праздный. Купеческий сын очень хотел добиться ответа от Валерьяна: он ли помог сбежать из подвала не-мёртвому купцу-колдуну Кузьме Алтынову? А ещё – желал узнать: сможет ли Валерьян сказать хоть что-то вразумительное о волкулаках, планы которых ему якобы стали известны. Накануне Иван пытался переговорить со своим родственником, когда тот пришёл в себя. Однако Иванушкин «кузен», который на деле был внебрачным сыном его деда Кузьмы Петровича, пребывал в состоянии крайнего нервного возбуждения и нёс лишь всякую околесицу.

Павел же Антонович вздохнул и взял себе на тарелку большой ломоть отварной телятины. А затем принялся отрезать от него кусочки и отправлять их себе в рот с таким сосредоточенным видом, что ясно было: эскулап тянет время, не зная, что отвечать.

– Так что же: он безнадёжно тронулся умом? – не выдержал наконец Иван. – Я понимаю, что психиатрия – не ваша специальность, и прошу вас только высказать своё частное мнение.

Доктор вздохнул ещё раз, потом отложил вилку и вымолвил:

– Моё частное мнение: у вашего двоюродного брата – острая форма паранойального бреда. Он убеждён, что его преследует группа людей, задавшихся целью подчинить своему влиянию весь город Живогорск. И он пытался меня убедить, что звери, напавшие на него, тоже каким-то образом связаны с этими людьми. Действуют с ними заодно.

– Да, – Иван покивал, пряча усмешку, – насчёт «заодно» – он, конечно, глупость сморозил. А может, просто решил заморочить вам голову. Но скажите мне, Павел Антонович, среди ваших медицинских препаратов отыщется нитрат серебра?

Если доктор и удивился такому переходу, то никак этого не показал. Он молча выдвинул из-под стула свой саквояж, порылся в нём и извлёк небольшой стеклянный флакон с притёртой пробкой, доверху наполненный мелкими белыми кристаллами ромбовидной формы.

– Кому-то бородавки нужно свести? – спросил Парнасов почти с иронией.

4

Зина с ужасом перевела взгляд на матушку Наталью: отлично поняла, что означают слова отца Викентия. Священник только что фактически обвинил свою жену в супружеской неверности. Однако попадья ничуть не смутилась – лишь вздохнула и головой покачала. А потом посмотрела на Митеньку.

– Вот уж верно говорят: кровь – не водица, – сокрушённо заметила она. – Мы тебя растили и любили как родного! А вот поди ж ты: открылось-таки, кто был твоим настоящим отцом. Ещё узнать бы, кто твоя родная мать!..

И Зина вторично за время этого сна ощутила, что у неё ум начинает заходить за разум. Димитрий-то, выходит, был подкидышем, которого усыновила семья священника!

А вот самого Митеньку слова попадьи явно не удивили: он произнёс равнодушно:

– Вы бы ещё сказали: сколько волка ни корми, он всё в лес смотрит. А насчёт частокола новый княжий управляющий верно скумекал: нет ходу к нашему колодцу – никто и не примет обличье волка.

– К нашему? Нашему? – Отец Викентий взъярился так, что воздел руки со сжатыми кулаками и потряс ими над головой своего приёмного сына. – Мы – это ты и твой падший ангел, что ли? Тот, которого ты кощунственно изваял?

– О нём я ничего сказать вам не могу: не видел его полтора года. Да и не уверен я, что он мог бы оборачиваться волком – после того как он истребил стольких из нас, – выговорил Митенька совершенно обыденным тоном.

Из отца Викентия будто выпустили воздух: он уронил руки, отступил на шаг, понурился.

– Что же, Натальюшка, – сказал он, не поднимая на жену глаз, – я сейчас вымоюсь и переоденусь в сухое, а потом должен буду уйти. С Димитрием вместе. И мы поселимся отсюда неподалёку. Но в селе тебе придётся всем говорить: ты не знаешь, куда делись твой муж и сын.

– Да что же люди-то станут судачить, Викентий? – ужаснулась Зинина маменька (ну или не её маменька). – Уже и теперь соседи наверняка шепчутся: болтают, что ты в колодец прыгнул – руки на себя наложил. А ведь это – непрощаемый грех!

– Ну, пусть они обшарят колодец: убедятся, что моего тела там нет.

– Так ведь тогда и похуже чего-нибудь измыслят! Скажут: и тебя, и Митеньку раскольники сманили!.. И как нам с Машей после этого здесь жить? Как же ты можешь вот так нас оставить? – Из глаз попадьи потекли слёзы.

Лицо отца Викентия сделалось на миг таким жалким и несчастным, что Зина чуть было не расплакалась. Но священник тут же переборол себя – выговорил твёрдо:

– Другого выхода нет, душа моя. Мы с Митенькой поселимся в охотничьем доме, где жила ведьма и этот её Ангел. Ныне к тому месту никто за версту не подойдёт. И я стану присматривать за Митенькой денно и нощно. А ты должна будешь сказать нашему теперешнему управляющему, что ему надобно письмо написать князю. Добиться, чтобы тот разрешил здешним жителям покинуть село. Скажешь управляющему без обиняков: в окрестностях Казанского бродят волкулаки, созданные Митенькой. И надолго частокол их не удержит.

Попадья начала было что-то говорить: возражать мужу. А с кухни Лукерья прокричала, что горячая вода готова, и можно идти мыться. Зина успела подумать: отец Викентий мог бы попросить Лушу напечь им просфор, чтобы взять их с собой. Но тут сон девушки вдруг оборвался, и она резко села на кровати: в коридоре доходного дома истошно кричала женщина.

5

Иванушке показалось: подвальное помещение под сводчатым потолком стало ещё более тесным, чем во время его прошлого визита сюда. И запах жжёного сахара сделался здесь более отчётливым. Но купеческому сыну было сейчас не до подобных мелочей. Когда они с доктором Парнасовым вошли в секретный подвал, держа каждый по масляной лампе, Иван плотно прикрыл за ними дверь. И только после этого обратился к эскулапу:

– Прошу вас, Павел Антонович, не ужасаться тому, что вы сейчас увидите! Зрелище будет не из приятных.

С этими словами он отпер замок на крышке дедовского сундука, откинул её. А потом развернул мешковину на лежавшем внутри продолговатом предмете. И доктор Парнасов, невзирая на полученное предупреждение, издал потрясённый вздох.

– Это что? – враз осипшим голосом спросил он.

– Можете считать, – ответил Иван, – что перед вами – часть воплотившегося бреда вашего пациента, Валерьяна Эзопова.

Однако и сам купеческий сын увидел то, чего никак не ожидал.

Мужская рука: левая, со светлой гладкой кожей, с чистыми ухоженными ногтями – по-прежнему имела совершенно живой вид. Трупных пятен на ней не было и в помине. Лунки ногтей матово розовели. А когда Иван притронулся к руке, то обнаружил, что она оставалась тёплой на ощупь.

Однако потрогать-то её он вздумал не просто так! Купеческий сын взялся за безымянный палец этой руки лишь для того, чтобы снять с него массивное золотое кольцо с печаткой. Которого уж точно там не было, когда он заворачивал руку в мешковину.

Доктор Парнасов, издавая изумлённые возгласы, изучал руку так и эдак: сгибал и разгибал, удостоверяясь в отсутствии окоченения; осматривал место, где она соединялась прежде с плечом; даже нюхал диковинную конечность. А потом открыл свой саквояж и вытащил из него большую лупу. Ивану же Алтынову никакие увеличительные стёкла не требовались, чтобы разглядеть изображение на печатке: узоры золотой филиграни складывались в знакомый ему герб князей Гагариных.

Иван вспомнил о полуистлевшем княжеском кушаке, который так и остался лежать в седельной сумке, на конюшне. И подумал: нужно эту тряпицу оттуда забрать! А ещё – следовало отправить кого-то в уездный архив: провести изыскания по метрическим книгам за последние сто семьдесят лет. Узнать, у кого из горожан существовала явная или неявная связь с князьями Гагариными. Конечно, у них могли быть и незаконные потомки – господа Полугарские служили тому примером. Однако и тут можно было отыскать ниточки. Рождение в Казанском, к примеру, когда отец не указан или когда были сделаны исправления в записях о крещении. Ещё недавно Иван попросил бы нотариуса Мальцева помочь в этом деле. Но искать княжьих сродников предстояло среди тех, кого протоиерей Тихомиров занёс в свой реестрик. Николай же Степанович Мальцев там значился и сам!

А Парнасов между тем всё никак не мог успокоиться: исследовал отстрелянную руку, сдвинув пенсне на кончик носа и поднеся к глазам сильную лупу. Про нитрат серебра он явно забыл, и купеческий сын решил: оно и к лучшему. Изначально он хотел попросить у доктора пузырёк с белыми кристаллами, чтобы потом, в склепе, поставить ультиматум тем, кто явится за рукой: либо они вернут домой отца Александра, либо он, Иван Алтынов, на их глазах сожжёт эту руку нитратом серебра – будто гигантскую бородавку. Однако теперь купеческий сын понял, что для волкулаков ценность представляла не рука как таковая: им нужен был перстень! И, стало быть, план требовалось поменять.

– Мне придётся отлучиться, Павел Антонович, а вас я здесь оставлять не хочу… – заговорил Иванушка, поворачиваясь к доктору.

И тут по ступеням лестницы, что вела к подвальной двери, забухали мужские шаги. А потом донёсся голос Лукьяна Андреевича Сивцова:

– Иван Митрофанович, к вам прибыл посыльный от Зинаиды Александровны!