Ранним утром я был на рабочем месте. Точнее, на месте своего жительства. На работе я жил, а дома всего лишь спал.

Включил радио – по многолетней привычке рабочий день начинал с новостей.

«Америка продолжает применять в Корее химическое оружие…

Съезд КП(б) Молдавии…

Праздник в Хельсинки, посвященный окончанию поставок в порядке репарации в СССР…

В дни подготовки к XIX съезду воодушевленные приближающимся судьбоносным событием рабочие Львовского стеклозавода обязались выполнить производственный план одиннадцати месяцев к 1 октября…»

Все понятно. Мир гудит и вибрирует. Страна живет. Дела делаются. И мне пора заняться своими делами. Для начала – созвониться со следователем. Благо номер телефона он мне оставил.

Тот взял трубку сразу. И был в приподнятом настроении, чего и не скрывал.

– Что судебные медики говорят? – спросил я.

– Там такое дело. Получается, руку отсекли уже после наступления смерти. Следы телесных повреждений, не опасных для жизни и здоровья, имеются. Но скончался Хазаров от сердечного приступа.

– И чем ты так доволен?

– Выходит, у нас не умышленное убийство, а неосторожное. И еще причинение легких телесных повреждений.

– Понятно. Одно дело, когда на шее ярмом висит нераскрытое убийство. Другое – неосторожное. Так?

– Все так, – согласился следователь. – И спрос гораздо меньше.

– Ох, как же вы достали, крючкотворы, своими фокусами, – посетовал я.

– А что мы? Все вопросы к законодательным и судебным властям. Мы люди маленькие.

– Только учти, дружище. Расслабиться я вам не дам по этому делу. Как понимаешь, ресурс у меня есть.

– Да понимаю я все, – как-то сразу увял следователь.

– Так что работай, крючкотвор! Нам нужен результат! – на этих словах я и повесил трубку.

Что-то сорвался я на нем. А действительно ли нам так нужен результат? Может, это вообще не наше дело? Мало ли погибает ответственных работников. А правда – много или мало?

Ладно, пора уже идти на доклад к полковнику в начальственный кабинет.

Начальник у меня все тот же, а кабинет у него другой. Я настолько свыкся с нашим старым уютным особняком, что новое место работы, прямо в главном корпусе на Лубянке, меня как-то давило. И сама обстановка с близостью большого начальства давила. И обстоятельства того, как почти весь наш отдел здесь оказался, – это была одна из главных причин моего депрессивного и угрюмого настроения.

А вот полковник госбезопасности Беляков с утра был подтянут, полон созидательной энергии и заразительного оптимизма. От него все мрачные мысли и обстоятельства отскакивают как от стенки горох. Сколько я его помню, он никогда не терял присутствия духа и своей фирменной язвительности. Как бы судьба его ни била – всегда смотрел ей в лицо с ироничной улыбкой и открыто.

Месяц назад нас вышибли из отдела «К» центрального подчинения, занимающегося контрразведывательным обеспечением ядерного проекта. Как в холодную воду бросили. В Проекте все же далеко от всех. Тихо, уютно, привычно. Шпионы и диверсанты в очередь стояли, чтобы попасть к нам в руки. Какие разработки были! Каких шакалов повязали – любо-дорого вспомнить. Главное – далеко от большой политики и властных интриг.

Но это мы думали, что ушли от интриг. А они пришли к нам сами. Мне трудно судить – это шеф в курсе подводных течений. Но факт остается фактом. За нас принялись крепко.

Поводом послужило то самое ЧП, когда мы от избытка служебного рвения раздолбали машину секретаря американского посольства, а его самого чуть не прикончили. После этого нас взяли в оборот наши же драгоценные коллеги. Тут же как черти из табакерки выскочили строгие надзиратели из особой инспекции. И начали задавать вопросы – умышленно или неосторожно мы вызвали грандиозный дипломатический скандал, причинивший значительный ущерб репутации СССР на мировой арене. Врали, конечно. Ущерб мы причинили только Центральному разведывательному управлению. Но факт оставался фактом – скандал действительно вышел не слабый. За что, по всеобщему мнению, мы были достойны самого сурового наказания.

Правда, обвинителям пришлось слегка сбавить обличительные обороты. Все-таки так в азарте атаки и самим можно в капкан попасть, если упрекать контрразведчиков в том, что даже путем дипломатического скандала они предотвратили передачу врагу стратегической информации. Поверяльщики это поняли и дальше давили больше на то, что мы сперва допустили утечку этой самой информации и только потом ее успешно перекрыли.

Было даже не столько обидно – нравы нашей организации я знал хорошо и не удивлялся ничему. Было как-то пусто и безнадежно, как и у всех, кого собрались предать.

Но Беляков, как всегда, выкрутился. У него талант такой – выкручиваться из самых безнадежных ситуаций, что в нашей службе, где министр уже давно сидит и ждет суда, есть качество весьма и весьма полезное. Так что отделались мы легко – переводом во Второй главк, занимающийся контрразведкой. Прям под нас создали новый отдел – по борьбе с насильственными антисоветскими акциями, повлекшими тяжкие последствия. Учитывая нашу репутацию свирепых боевых псов, нам нашли как раз работу по наклонностям.

Входили мы в курс дела с трудом. Засасывала вялая текучка. Какие-то запросы, справки. Отчеты о мероприятиях по профилактике террористической активности в разрезе подготовки к XIX съезду ВКП(б). Ознакомление с разработками в регионах по нашей тематике. Оказание методической и практической помощи. Пока все сонно и скучно. Ни одной приличной собственной разработки. Но я знал, что все скоро изменится. Почему? Ну, судьба у меня такая – вечно вокруг все движется и взрывается. Вот и первый звоночек – эти самые отрезанные руки.

– О, Ваня, легок на помине. Как отдохнул? – лукавство проскользнуло в голосе начальника. – Коньячком моим побаловался?

– Вашими молитвами. Коньячок ваш да в хорошей компании, – усмехнулся я.

Он на миг прищурился и едва заметно усмехнулся. И я уверился окончательно, что Заботкина ко мне подослал он. Чтобы, значит, профессиональный психолог придал мне бодрости и здоровья духа. Потому как ему мое состояние категорически не нравилось. Вот же старый комбинатор и интриган. Всегда от него можно ждать какой-нибудь изысканной хитрой причуды с одной ему ясной целью. Но все же где-то приятно, когда о тебе проявляют заботу и участие, пусть и такими извилистыми путями.

– Ну, тебе полезно рюмку пропустить. Если не в ущерб работе. Теперь рассказывай, как на место происшествия прогулялся.

Я ему описал кратко, что узнал, причины смерти – даже не убийство. И закончил выводом, который мне казался естественным:

– Отрубленные руки. Маньяки. Убийцы. Кровопийцы. И никакой политики, хотя жертва и ответственная. Это не наш профиль.

– Уверен? – полковник Беляков уперся в меня взглядом, не предвещавшим мне легких дорог.

– Уверен, – кивнул я – уже и не так и уверенно.

– Эх, Ваня. Всегда тебе говорил, что от уверенности до самоуверенности один шаг. И ведет он прямиком в пропасть.

– А что не так? – насупился я.

– Ты же чекист. А чекист ни в чем не должен быть уверенным. Кроме неизбежной победы коммунизма. Да и то не все верят.

– Я верю непоколебимо, – тут же заявил я.

– Ну так и я тоже… А что тут не наш профиль – в это не верю.

– Есть основания?

– Человек скончался от сердечного приступа. Вот только перед этим его пытали. А когда пытают?

– Когда хотят что-то узнать.

– Ну да. У сотрудника Министерства оборонной промышленности. Пытки и смерть. Недостаточно?

Я только пожал плечами. По-моему – так не совсем достаточно. Это как ситуацию повернуть.

– Но это еще полбеды. Есть куда более тяжелая гиря на наших весах сомнений. Оперативная разработка «Клондайк» нашего теперь родного Второго главного управления. И наш бывший отдел «К» там боком поучаствовал.

– Что-то не припомню ничего такого.

– А тебе и знать не положено было.

– И что за разработка?

Ну, шеф и выложил мне все…