BAELI, Rozalia – Пламя

На сколько по десятибалльной шкале я тронулась умом, если в три часа ночи на полном серьезе пытаюсь соорудить на голове какое-то подобие приличного пучка и скрываю синяки от недосыпа под глазами консилером? Мне кажется, тут как минимум баллов двенадцать, а может, даже больше, но я все еще старательно привожу себя в порядок, чтобы просто пойти с Давидом на крышу.

Просто пойти с Давидом на крышу…

И когда это такое событие стало для меня чем-то простым, а?! Словно я тут каждую ночь хожу по крышам. Еще и с Давидом!

Боже, я совершенно ничего не понимаю, этот мужчина в который раз украл мой сон и нормальный сердечный ритм. Несколько часов назад он просто с ноги ворвался в мою жизнь после трехлетнего в ней отсутствия и сразу же перевернул все с ног на голову. Он… боже, он меня поцеловал! Я думала, что главным шоком будет просто его появление, букет, его внимание… Но потом он начал флиртовать, и я поняла, что весь шок еще впереди. А потом поцеловал… И все… И дальше я просто уже не знаю, чего ожидать. И зачем-то все равно прихорашиваюсь и совершенно точно собираюсь пойти с ним на крышу.

Сумасшедшая же!

Но я совершенно его не боюсь. Давид сделал для меня слишком много хорошего, он заслужил мое доверие сильнее любого человека на этой планете, поэтому пойти с ним куда угодно в три часа ночи ощущается как абсолютное спокойствие.

Если, конечно, отбросить тот факт, что меня до сих пор потряхивает после поцелуя.

Ох… Это буквально самое горячее, что было в моей жизни. Я человек, совершенно не искушенный никакими ласками и поцелуями, и этот напор… Его руки, губы, его язык… То, как он прикусил мою губу и как крепко прижимал к себе… Этот жар внизу живота такой сильный, что мне становится даже немного не по себе.

Дело в том, что… В общем, после всего пережитого я почти не испытываю возбуждения. Но это тоже работа с головой, а не с другими частями организма. Психолог сказала, что это блок, защитная реакция, которая отключится только при полном доверии партнеру и расслаблении, и…

Я никому не доверяю сильнее, чем Давиду, но боже, возбудиться от одного поцелуя?

Я тону в своих эмоциях, их так много, что на щеках появляется румянец. Без макияжа его видно очень хорошо, и теперь не получится скрыть от Давида, как сильно он на меня действует.

Я уснуть не смогла от этого поцелуя: сердце с бешеной скоростью колотилось о ребра, губы горели, пальцы дрожали. Я полчаса рассматривала и трогала подаренный им букет, а потом просто крутилась из стороны в сторону и не могла даже дыхание привести в норму.

А потом он написал… И все эмоции еще сильнее стали ощущаться. Я почти уверена, что у меня даже подскочила температура! Потому что не могут щеки так гореть при тридцати шести и шести.

Все его слова, боже, я совершенно не понимаю, как на них реагировать. Он не скрывает ничего, не выжидает какой-то период, говорит все в лоб, прямо, высказывает все, что думает, просто убивая меня этими словами.

Три года было у меня на то, чтобы занять свое сердце кем-то другим, но я даже не предприняла ни единой попытки. Давид так плотно засел в моем сердце, что так и остался моей первой настоящей и сильной любовью. И если в свои восемнадцать я и правда втрескалась в него из-за того, что он просто взрослый и красивый спаситель, то с каждым днем терапии понимала, что скучаю по нему не из-за этого. И что сердце отказывается рассматривать на роль любимого кого-то еще.

Но время шло, Давида не было рядом, и я просто жила, совершенно не страдая. Я не вспоминала о нем, но я просто не забывала. Открыться кому-то еще желания не было, я все так же боюсь серьезных отношений, и мои тараканы по этому поводу никуда не уползли, я не могу с ними справиться.

Но Давид… он каким-то чудом просто ломает мои стены, и я совершенно не могу этому сопротивляться.

Да и надо ли?

Я слышу негромкий стук в дверь и сразу же начинаю тяжелее дышать. Смотрюсь в зеркало, поправляю перекрученную пижамную майку, достаю штаны, заправляю в носки и меняю тапочки с овечками на обычные шлепанцы.

Открываю…

И чуть не падаю снова. Потому что Давид в домашних штанах и футболке, крайне ослепительно обтягивающей его сильные руки, выглядит ничуть не хуже, чем в черных рубашках и брюках, в которых он ходит ежедневно. Я на пару секунд теряю дар речи и думаю, что я в своей пижаме со звездочками рядом с его серыми спортивками выгляжу совсем по-дурацки. И это меня… беспокоит, конечно! Не то чтобы я надеялась на что-то, но…

Господи.

Отключите кто-нибудь мои мысли, ладно?

– Что в пижаме, что в вечернем платье ты прекрасна, не смущайся, родная, ты нравишься мне любой, – улыбается Давид и протягивает мне руку, когда я выхожу из квартиры и закрываю двери на ключ.

Родная… От этого обращения все внутри сжимается. Я никогда не ощущала себя по-настоящему родной для кого-то после того, как не стало моей бабушки. Даже мама была далекой гораздо больше, чем мне хотелось бы, и вот уже три года она совсем не интересуется моей жизнью.

В том сообщении, когда я уезжала, Давид впервые назвал меня так. Я разревелась над этим словом так сильно, что соседка по купе раз семь спросила, все ли у меня в порядке. А сейчас в груди разливается тепло от того, как нежно он говорит это. Я все еще не верю в происходящее, но, кажется, это все-таки правда.

– Ты мысли читаешь, да? – улыбаюсь смущенно и вкладываю в его ладонь свою руку, тут же получая теплый поцелуй на костяшках.

– У тебя все по глазам читается, это легко. Пойдем?

– Я никогда не была на крыше ночью и немного волнуюсь…

Давид ничего не отвечает, только тянет меня за руку в лифт, а потом, когда мы выходим через три этажа наверх, он… ведет меня к своей квартире. Я была тут пару часов назад и точно помню, что это не выход на крышу.

– Не смотри так, – посмеивается он, – просто на крышу можно выйти через мою террасу. Поэтому мы идем сюда.

– Обычно выход на крышу идет через лестницу подъезда и большую металлическую дверь, а не через чью-то квартиру.

– Это на общую крышу, да. Такое есть. Но у меня двухуровневая терраса, и часть крыши принадлежит мне вместе с квартирой. Проходи вперед. – Он пропускает меня в квартиру первой и показывает, куда идти, а я просто в шоке иду и не понимаю, он что, шутит?!

Нет, я, конечно, половину жизни жила в доме бизнесмена, в огромном доме с огромным двором, меня не удивляют возможности людей, но… Двухуровневая терраса и собственная часть крыши?! Серьезно?

Его квартира просто огромная, в первое посещение я не стала ничего толком рассматривать, а теперь все детали бросаются в глаза. Мы проходим в гостиную, и Давид открывает одно из панорамных окон (которое оказывается дверью) и пропускает меня на террасу…

Тут просто невероятно. Плетеные кресла, столик, много живых цветов в горшках, диванчик и небольшие фонарики, расставленные по полу и создающие романтичную атмосферу.

А справа – лестница. На крышу! Ступеньки большие и устойчивые, и Давид снова пропускает меня вперед, аккуратно придерживая за поясницу. Мы поднимаемся, и мое сердце совершенно точно перестает биться. Потому что я от красоты его террасы еще не отошла, но здесь…

Здесь тоже все в фонариках, а еще большие качели, два гамака, снова растения, но больше похожие на небольшие деревья в огромных горшках, лавочка с навесом, столик со стульями и высокое стеклянное ограждение, отвечающее за безопасность нахождения здесь.

Это все так уютно, красиво и неожиданно, что я просто долго-долго стою на одном месте и рассматриваю все это великолепие! А потом…

Потом ощущаю теплые руки на талии и горячее дыхание прямо рядом с ухом и щекой. От этого сразу бегут мурашки по рукам и животу, и я прикусываю губу, не веря собственным ощущениям. Мурашки! Снова из-за него! Настоящие…

– Всегда хотел проверить, насколько романтично будет привести сюда девушку на свидание. Наконец-то выдалась возможность, – шепчет он на ухо, заставляя задыхаться от эмоций.

Это он тонко намекает на то, что никого до меня на эту крышу не приводил, или что? Я усмехаюсь. Он то прямо в лоб, то аккуратно и загадками, но я совру, если скажу, что мне не нравится и то и другое.

– А у нас свидание? – хмыкаю и сама не замечаю, как, но укладываю свои руки поверх его.

– Естественно. С такими девушками, как ты, дружить нельзя. Только водить на свидания и добиваться. И ты просто не представляешь, как я счастлив, что ты здесь.

– На крыше? – улыбаюсь.

– В городе. Но и на крыше, конечно, тоже.

Он чмокает меня в щеку и отходит, а я наконец-то могу нормально вдохнуть. Но становится так холодно без его рук…

– Сегодня какой-то день удивлений, – признаюсь ему и подхожу к качелям, когда он приглашает.

– Главное, чтобы не было разочарований, – подмигивает. О, неужели он и правда думает, что я могу в нем разочароваться?

– Все, кто меня разочаровал, больше не являются частью моей жизни, так что… Все хорошо. Мне очень комфортно.

Мы вместе усаживаемся на качели, и уже через секунду Давид обнимает меня одной рукой и крепко прижимает к себе, возвращая то тепло, что украл у меня минуту назад. Мне так хорошо, что я даже не пытаюсь казаться кем-то другим. Я хочу положить голову на его плечо, и я сразу же делаю это, пытаясь не стесняться своих действий. Три года назад я набралась смелости и поцеловала его! Такой детский жест вообще должен казаться чем-то крайне простым, но… нет. Теперь все, что связано с Давидом, вызывает у меня катастрофически много эмоций, и даже эти почти невинные объятия заставляют мое сердце отбивать чечетку в груди.

Мы сидим молча. И в этом есть такая загадочная романтика, что даже нет ни капли неловкости от этой тишины. Негромко шумит ветер, где-то далеко-далеко внизу ездят редкие машины, город спит, и хочется слиться с этим спокойствием.

Давид обнимает меня и целует в макушку, а я прикрываю глаза и наслаждаюсь этим мгновением, впитывая в себя все хорошие эмоции.

Он открыто говорит о своей симпатии, я тоже не могу ничего скрывать, но… Нет смысла думать о чем-то большем, да? Мне все еще страшно, но почему-то от понимания, что через десять дней мы снова расстанемся, точно как чертовых тысячу девяносто дней назад, становится еще страшнее.

Но я не вернусь в этот город ни за что на свете, я люблю столицу и прекрасно там себя чувствую. А у Давида тут вся жизнь.

Может, я думаю о глупостях, но эти мысли сами собой лезут в мою голову, и я совершенно ничего не могу с ними поделать.

В какой-то момент мысли доходят до того, что меня пробирает дрожь, и Давид сразу же это замечает.

– Замерзла? – спрашивает.

– Немного.

На самом деле мне тепло, как раз от самого Давида, но не могу же я ему сказать, что по телу пробежала дрожь ужаса из-за того, что в своей голове я прожила эти десять дней с ним счастливо, а потом снова развела нас по разным городам. Он посчитает, что я дура. Вдруг он не настроен ни на что серьезное, а я тут надумала себе всякого? Притом что мне страшно! Я совсем не понимаю свой мозг…

– Сейчас вернусь. Побудь тут пару минут, ладно?

Давид уходит, и я поднимаю голову, любуясь звездами. Я очень люблю небо, оно всегда дарит какие-то необычные ощущения, которые нельзя ни с чем сравнить. Когда мы с ним готовили план моего побега, то часто болтали на разные темы, и звезды были одной из них. И было так круто говорить с ним об этом! Что сейчас это свидание (я почти смирилась, что это оно и что я в пижаме со звездочками) кажется мне особенным. Нашим.

Давид возвращается через пару минут, и без его объятий я как раз успеваю замерзнуть. В его руках плед и большая чашка горячего чая, аромат которого я улавливаю еще до того, как он попадает в мои руки. Он укутывает меня пледом, вручает чашку и снова садится рядом, укладывая ладонь на мое бедро.

– Чай пахнет просто невероятно! – говорю сразу же. Пить кипяток не могу, но аромат и правда просто волшебный. Вдыхаю его и не могу сдержать довольного стона, я хочу пить этот напиток до конца своей жизни.

– Это мамин. У нее есть какой-то любимый чай, поэтому в каждом доме, где она хоть иногда бывает, стоит его пачка, чтобы она могла выпить его, где бы ни находилась.

Мамин…

Я сразу же смотрю на Давида и чувствую, как глаза наполняются слезами. Его мама… Сама прекрасная женщина. Та, кто подарил мне столько материнской любви всего за пару дней, сколько я за всю жизнь не ощущала! Елена – невероятная женщина, я вспоминаю ее с теплом, любовью и благодарностью. Вся семья Давида – невероятные люди: его брат, его отец, но… Но она – эталон. Благодаря ей ее мужчины такие настоящие! Ее теплоты и нежности хватит на то, чтобы укутать весь мир, и я понимаю, как я сильно по ней соскучилась.

– Давид, – чуть не хнычу, потому что понимаю, что хочу к ней чуть ли не прямо сейчас. Я не могу произнести громкое выражение, что она заменила мне мать, мы слишком мало времени провели вместе, но в какой-то момент это на самом деле было правдой, и мне до сих пор хочется укутаться в ее материнских объятиях и почувствовать себя маленькой девочкой. Просто дочерью. – Я так хочу к твоей маме…

По щеке стекает слеза, и он сразу же ловит ее пальцем, а потом наклоняется и целует меня в лоб, успокаивая.

– Скажи когда, сразу поедем. Мама тебя очень любит, вспоминает каждый день. Она не знает, что ты здесь, иначе она бы тоже была тут, и никакого свидания бы у нас не удалось. – Он усмехается. – Но когда ты приедешь, она будет просто счастлива. В любой день, ладно?

– Завтра, – шмыгаю носом. – Тебе будет удобно завтра?

– Для тебя мне удобно всегда. Завтра так завтра. Поедем. А теперь пей чай и грейся. Не плачь, родная, она тоже скучает…