Папа: Убедись, что парень хорошо к тебе относится.

Айви: Не знаю, что я должна на такое ответить.

Папа: Я тоже. Просто я должен был это сказать.

– Пойдем, мы должны его спасти, – говорю я, спускаясь по лестнице через ступеньку. Кэролайн следует за мной по пятам. Когда я достигаю середины лестницы, до меня доносятся голоса. Я не слышала дверного звонка, так что мама, должно быть, следила за ним. Прекрасно.

– Как тебе работа тренером? – слышу я ее вопрос. Я ускоряюсь. Мои шаги такие громкие, что звучат, наверное, как лошадиные.

– Хорошо, хотя отличается от моих ожиданий. Быть с командой здорово, и вообще, пока я как-то связан с бейсболом, я счастлив.

Я пока не вижу его, но его голос расслабленный и спокойный. С моей мамой он разговаривает гораздо менее нервно, чем со мной.

– Привет, Грант! – Я слышу голос Итана. Прекрасно, теперь мое свидание стало настоящим семейным делом. Хотя бы папа на работе.

– Как дела? – Разносится громкий хлопающий звук. Я представляю, как они дают друг другу пять, как всегда делают на тренировке. Я мысленно скрещиваю пальцы, чтобы Итан просто прошел мимо и не остался с нами.

– Если ты так любишь бейсбол, то почему не играешь? – разведывает мама.

Я закатываю глаза. Причина, из-за которой он не играет, для меня очевидна, и я не хочу, чтобы ему пришлось отвечать на этот вопрос вслух. Я делаю последний шаг до кухни и продолжаю идти. Беру сумку в одну руку, а плечо Гранта – в другую.

– Все-мам-пока-мы-уходим. – Я толкаю Гранта за дверь, запираю ее и глубоко вздыхаю, когда мы оказываемся по другую сторону. – Прости за нее, – говорю я, почти морщась. – Она не должна была такое спрашивать.

Грант смеется:

– Все нормально! Все только об этом и спрашивают.

– Да, может быть, но не те люди, которые должны и так все понимать.

Мы идем к его машине, и он открывает мне дверь. Я не ожидала этого. Но я также не ожидала, что он подвергнется допросу с пристрастием от мамы.

Я залезаю на пассажирское сиденье и пристегиваю ремень безопасности. Когда он делает то же самое, до меня доходит, что мы еще никогда не были по-настоящему одни. Крошечное, закрытое пространство машины кажется интимным и личным. Хотя, если присмотреться, не такое уж оно и крошечное. Это большой внедорожник, похожий на машину моей мамы. Тоже безупречно чистый. На зеркале заднего вида висит бейдж с надписью «Медиа». Интересно, что это.

Грант поворачивает голову, чтобы выехать с подъездной дорожки, и чуть не задевает машину Кэролайн. У меня еще не было возможности посмотреть на него, и теперь, когда я поглядываю на него украдкой, мне не хочется отворачиваться. Он что-то сделал с волосами – они не такие непокорные, как обычно. Я хочу провести по ним пальцами и снова взъерошить, вернуть их в привычное растрепанное состояние.

Мы уже за пределами моего района, недалеко от автомагистрали. Никто из нас еще не сказал ни слова, и я не знаю, как нарушить тишину. Может, мне стоит нервничать. Я все еще не знаю, куда мы направляемся, так что понятия не имею, сколько будет длиться эта поездка на машине.

Мозг начинает работать с бешеной скоростью. Может, мама сказала ему что-то еще, чего я не слышала. Может, он жалеет, что позвал меня на свидание. Может, он мечтает быть в другом месте, с кем-то другим.

– Можно кое-что спросить? – Я нарушаю тишину, пока она не нарушила мое спокойствие. Я должна это сделать. Молчание сдавливает мне грудь, как слишком крепкое объятие.

Он бросает на меня короткий взгляд, одна рука на руле, другая – на подлокотнике между нами.

– Конечно, – говорит он.

– Почему ты не можешь со мной поговорить? – Как только я произношу это, меня передергивает. Я не хотела, чтобы слова оказались такими – грубыми, обвиняющими.

Он смеется странным смехом, похожим на сдавленное фырканье.

– Это не то, что я имела в виду, – быстро поясняю я. – Ты всегда очень легко болтаешь со всеми. С ребятами в группе, с командой Итана, даже с моей мамой.

Я понимаю, что говорю бессвязно, но не могу остановиться.

– Ты говоришь так, как будто дышишь, как будто ты говоришь, чтобы жить. А потом оказываешься со мной и… ничего. То есть немного говоришь – на поле, по телефону. Но не когда мы одни.

– Честно говоря, рядом с тобой я почти не дышу, – говорит он тихо, почти беззвучно, но я все равно его слышу. Я пытаюсь не улыбаться. – Я не знаю. В этом нет никакого смысла, но ты права. Из-за тебя я нервничаю.

Мне приходится засмеяться.

– Как же мне смешно, что я могу послужить этому причиной. Нервничать – моя прерогатива.

Он тоже смеется, и напряжение в воздухе слегка рассеивается.

– Ненавижу это.

– Тоже не самое мое любимое состояние.

Грант поворачивает голову назад, на парковочное место. Я даже не узнаю́, где мы. В боковое зеркало я вижу гигантский белый экран и группы людей на одеялах. Кинотеатр под открытым небом!

Мы обходим внедорожник, и Грант открывает багажник. Задние сиденья сложены, а вместо них – расстеленные покрывала. Он залезает внутрь и подает мне руку. Я беру ее не раздумывая, лишь слегка обхватив его пальцы своими. Я осторожно влезаю, стараясь не упасть на лицо и не показать ничего лишнего случайному прохожему. Я аккуратно устраиваюсь рядом с ним, вытягивая ноги вперед, как всегда делаю в спортзале.

– Не знала, что у нас есть такое место. – Я осматриваю людей на поле внизу нас. Дети перебегают от одеяла к одеялу, бросаясь на землю, будто это бассейн с шариками.

– Мы часто сюда приходим, – говорит Грант, наконец-то глядя мне прямо в глаза. – Здесь есть фургончик, где готовят лучшие тако. Когда в группе поддержке были только мы пятеро, мы постоянно приходили за ними после встречи.

– Каково это было, когда были только вы? – Я часто думаю о том, какой была группа до меня и Кэролайн, до Стеллы или Холдена, до любого из нас.

– Громко. – Грант снова смеется. – Мы с Паркером постоянно ругались. Да и сейчас ругаемся.

У меня расширяются глаза.

– Правда? Не могу себе этого представить.

– Да, мы… становимся агрессивными. Группа не была такой формальной, как сейчас, так что мы и правда порой заводились. Иногда болтали часами без умолку, иногда молчали.

– Ты скучаешь по этому? – спрашиваю я. Я не хочу, чтобы он скучал. Не хочу, чтобы он предпочел мир, где нет меня.

– Немножко. – Он смотрит на меня, в этот раз более напряженно. – Конечно, мне нравится большая группа, особенно ты. Просто все теперь по-другому.

Я понимаю.

– Думаешь, другие тоже это чувствуют?

– Нет, – вздыхает он. – Эйвери тогда настояла на новой группе. По ее мнению, чем больше людей, тем лучше. Лайла тоже так думает. Если она может кому-то помочь, она это сделает. Паркер хочет того же, что и Лайла, а Мэнни и Холден всегда заодно. Он раньше никогда не говорил с кем-то с инсулиновой помпой.

Его голос замолкает.

– А я никогда не говорила с кем-то с РА, – говорю я тихо, как будто это секрет.

– Я этого не ожидал, – говорит Грант. – То есть тебя. Не ожидал тебя встретить.

Он тоже говорит тихо, так тихо, как будто только для меня.

От былой неловкости не осталось и следа. Я ловлю себя на том, что хочу задавать ему вопрос за вопросом, просто чтобы продолжать слышать его голос. Ничьи слова меня еще так не интересовали. Говорит он о бейсболе, группе поддержки или видах грязи – я буду слушать. Я хочу закупорить его голос в бутылке и носить с собой, чтобы он читал мне рецепты пошагово, как Сири[15]. Так он будет как будто со мной на кухне.

Я раздумываю над ответом, который не прозвучал бы жалко, но тут гигантский экран вспыхивает ярко-зеленым. Он такой яркий, что у меня болят глаза. Я поднимаю руку, чтобы прикрыть лицо, и Грант делает то же самое.

– Выглядит так, будто здесь приземляются пришельцы, – говорит он.

Я хихикаю.

Ужасающий зеленый уходит, и его заменяет заставка «Нетфликса». Качество такое, будто кто-то транслирует изображение прямо с телефона; картинка вся в пикселях и слишком растянута. То, что они тут делают, должно быть нелегально. Это как объяснять папе тонкости интернета – смотреть, как кто-то делает что-то, к чему он совершенно не подготовлен. Наверное, они еще решили не платить за просмотр без рекламы. Первая реклама орет на такой громкости, что я даже не понимаю, что рекламируют. А потом слышу кое-что очень знакомое. Наши пациенты вдохновляют нас тем, как они побеждают ревматоидный артрит.

Я не могу удержаться и смеюсь.

Сначала это просто короткий выдох, который я пытаюсь сдержать. Но затем, пока реклама продолжается, Грант тоже начинает смеяться. Вскоре мы оба хихикаем. Я смеюсь так сильно, что начинаю фыркать, а из глаз текут слезы. Хорошо, что я не нанесла макияж. Спасла себя от пятен под глазами как у енота.

Люди в машинах по обеим сторонам смотрят на нас так, будто не понимают шутку, что правда. Она прямо перед ними, размером со стену здания, и они ее до сих пор не понимают.

– Как же я ненавижу эту гребаную рекламу! – кричит Грант, все еще смеясь.

– Я тоже! – Я вытираю глаза, но у меня слипаются ресницы. – Я ничего не побеждаю!

– Они постоянно строят детские площадки или едут на сафари. Люди, которые снимают такие ролики, явно никогда не встречали человека с РА.

– И они замалчивают ту часть, где из-за лекарства ты целых полгода болеешь и, возможно, еще зарабатываешь рак.

Мы снова смеемся, в последний раз. Люди вокруг уже начинают откровенно пялиться.

Начинается фильм – первая часть трилогии «Всем парням, которых я любила». Я еще не видела его, несмотря на то что он считается современной классикой. Грант вытягивает ноги вперед, копируя мое положение. Прямо как в группе, кроме того, что в группе он не так близко. В группе я не могу почувствовать исходящее от него тепло. Он врезается правым ботинком в мой левый – поношенные вансы в поношенные ботинки. Придвигается ближе ко мне. Я меняю положение рук, чтобы они были около туловища, а не за спиной. Никакой причины для этого, конечно же, нет.

– Слушай, Грант, – говорю я почти шепотом.

– Да? – Он поворачивается ко мне. Его рука нависает над моей.

– Я тоже не ожидала тебя встретить.