Утром началось Черное море. Издали оно казалось то небом, голубеющим между горами, то полем незабудок, то россыпями стекла, сияющего на солнце. Вскоре поезд пошел по самому берегу, и стало видно, как прозрачные волны набегают на крупную мокрую гальку, а потом, отпрянув, обнажают камни, поросшие буро-зелеными гривами.

Тепловоз сбавил скорость, огибая лукоморье, наверное, машинист боялся не вписаться в поворот и соскочить с рельсов. Наше купе было в середине состава. Я высунулся наружу, подставив лицо встречным порывам, и увидел весь выгнувшийся дугой зеленый поезд «Москва – Сухуми». В последнем вагоне, даже не плацкартном, а общем, ехал, как предупредила всех проводница Оксана, табор: из окон развевались цветастые тряпки, которые цыгане постирали в туалете и теперь сушили на ветру. Тетя Валя всю дорогу не выпускала из рук свой лаковый ридикюль, с ужасом вспоминая дорожные кражи прошлых лет. Из ее рассказов складывалось ощущение, что редкий пассажир добирается до места отдыха, сохранив отпускные деньги.

В окне, как на экране, показался пляж дома отдыха, его белые корпуса с портиками и дорическими колоннами (их мы проходили в пятом классе) лепились к зеленым покатым горам, видневшимся в открытую дверь купе, ее не закрывали даже ночью для живительного сквозняка. На темных бетонных волнорезах, редкой гребенкой уходивших в бирюзовую воду, стояли шоколадные люди, они махали нам руками и панамами. На деревянной вышке, напоминающей стремянку, сидел спасатель в сомбреро и ругал через рупор тех, кто заплыл слишком далеко:

– Вернитесь немедленно за буйки! Повторяю…

Но его никто не слушался. На море люди, даже военные, совершенно забывают о дисциплине. Между неказистыми телами, тесно загорающими на деревянных топчанах и расстеленных полотенцах, почти не было видно серой гальки. Наверное, миллионы трудящихся из разных уголков огромного Советского Союза съехались сюда и впритык разлеглись вдоль извилистого берега Черного моря.

– А мне ведь предлагали путевку в пансионат ВЦСПС, – грустно сказала тетя Валя. – На всем готовом!

– Ну и взяла бы… – отозвался дядя Юра. – А я бы в военный санаторий поехал.

– Ага, и запил бы!

– Ну, Валюш!

– Да ну тебя к черту, Башашкин! Знаю, что говорю!

Дядя Юра, страстный футбольный болельщик, получил свое прозвище из-за преклонения перед знаменитым центральным защитником ЦСКА Анатолием Башашкиным, прославившимся своими длинными пасами.

Потом опять потянулся дикий берег с выброшенными штормом корягами и черными пятнами кострищ. Вдоль воды, с опаской поглядывая на грохочущие вагоны, ковыляли бакланы, смахивающие на серых гусей с короткими шеями. Над морем метались жалобные чайки. Вдали, у горизонта, виднелись сиреневые силуэты кораблей, томящихся на рейде. А чистое синее небо перечеркивали две параллельные реактивные полосы, похожие на рубчатые следы шин в снегу.

В купе было влажно и жарко, будто в парилке Доброслободских бань, куда с отцом мы теперь ходим по субботам, так как новый директор Маргаринового завода Зобов запретил мыться в казенном душе тем, кто не в штате предприятия.

– Воды ему, что ли, жалко? – сердился, узнав, Тимофеич. – У нас вода пока еще бесплатная.

– Не воды. Воды – залейся. Яичный порошок стали подворовывать. Завод не проходной двор. Мы на партбюро Зобова поддержали, – строго объяснила Лида.

– А где же теперь мыться? Тогда пусть в общежитии душ устроят!

– Мы этот вопрос тоже поставили. Ребром. А пока будете ходить в баню, как все.

– Не все! У некоторых буржуев дома ванны имеются.

– К концу пятилетки отдельных квартир с удобствами станет больше на десять процентов, – со знанием дела сообщила маман.

– Вот обрадовала, кулёма!

Я лежал на верхней полке, подставив лицо теплому встречному ветру, который пах пряными южными ароматами, как булочная-кондитерская – ванилью. Напротив меня храпел под простыней наш попутчик Добрюха, эту смешную фамилию я прочитал на кожаной бирке его багажа. Чемодан, облепленный этикетками, одиноко стоял на тележке, которую носильщик торжественно подвез к вагону за минуту до отхода поезда. Опаздывающий пассажир неторопливо шел следом, покачивая великолепным магнитофоном «Сони» размером с коробку из-под зимних ботинок.

– Пол-«москвича»! – присвистнув, оценил Башашкин.

– Петр Агеевич! – представился он, появившись на пороге, и купе наполнилось изысканным коньячным амбре.

В Армавире на платформе, не торгуясь, Добрюха купил трехлитровую банку красного домашнего вина и всю сам выпил, но не из жадности, наоборот, он упорно угощал всех, но дядя Юра отказался наотрез. Пять лет назад Батурин с похмелья потерял сознание в ГУМе, куда пришел за покупками с женой, так долго приценивавшейся к горжеткам, что организм военного музыканта не выдержал. Начальник оркестра, узнав про этот случай, положил Башашкина в госпиталь, где ему вшили «торпеду» с гарантией на три года. Это такое лекарство от алкоголизма, а называется оно так не случайно: если принять даже каплю водки, «торпеда» буквально взрывается внутри, и ты гибнешь, как линкор в морском бою. Тетя Валя после долгих уговоров выпила полстаканчика вина и, когда попутчик вышел в тамбур покурить, тихо сказала: «Брать три рубля за такую “бормотуху” – настоящее свинство». Дядя Юра в ответ вздохнул и плеснул себе минеральной воды «Бжни». К трезвому образу жизни он относился с безысходным оптимизмом.

– Дельфин! – вдруг крикнул кто-то.

– Где? Где? Где же?

Поезд огибал синий залив. В окнах появились любопытные головы, на ветру затрепетали прически: короткие – мужские, и длинные – женские. С кого-то сорвало «наполеонку», сложенную из газеты, и она, расправляясь на лету, взмыла вверх, словно пестрая птица.

– Где, где дельфин? – слева выглянула красивая девушка с модной стрижкой «паж», как у Мирей Матьё. – Где, Михмат, покажи!

– Там! Заенька, не туда смотришь, правее! Вили, проспишь дельфина! Эх, опять на глубину ушел… – показал пальцем вдаль крючконосый пассажир в массивных дымчатых очках, судя по всему, ее отчим.

За этой семьей, ехавшей в соседнем купе, я наблюдал с самого начала и понял из обрывков разговоров, что они тоже сходят в Новом Афоне. Такое совпадение отозвалось туманной мечтательностью в моем измученном сердце: оно сначала было занято Шурой Казаковой, потом Ирмой Комоловой, а в седьмом классе ненадолго приютило Надьку Кандалину. И вот теперь, кажется, в нем поселяется девушка-паж по имени Зоя. Сердце человека, видимо, похоже на эластичную авоську, такие продаются на базаре в Сухуми. На вид они размером с кошелек, но чем больше кладешь в них продуктов, тем сильнее эти сетки растягиваются.

– Дэсять кило картошки выдержит! – гордо обещал продавец. – Мамой клянусь!

Для убедительности сзади на гвозде в безразмерной сумке висел огромный арбуз, но не полосатый, а темно-зеленый и продолговатый, вроде дыни.

Тетя Валя сказала мне по секрету, что такие авоськи в подпольном цеху плетет великий и ужасный Мурман – друг их курортной молодости.

– Вынырнул! Вынырнул! Вон он! – завизжала в окне справа девчушка с льняной косичкой. – Ой, какой большой!

Петр Агеевич оборвал храп, закряхтел, завозился и высунул из-под простыни набрякшее свекольное лицо со страдающими глазами.

– О чем шум? – спросил попутчик, обдав меня кислым перегаром.

– Дельфин.

– Я уж подумал – ихтиозавр. Далеко?

– Кабельтовый от берега, – громко и специально для девушки-пажа ответил я.

– Ого! Мальчик начитался Жюля Верна. Ну, и где ваш зверь? – Чтобы выглянуть в окно, он приподнялся на локтях, и с его багровой шеи свесился на витой цепочке большой золотой крест.

– Это рыба, а не зверь! – возмутилась девочка с косичкой.

– Сама ты рыба! – засмеялся Добрюха. – Ага! Ну, привет, афалина! Действительно, крупный экземпляр!

Метрах в ста от берега то появлялась, то исчезала в волнах черная лоснящаяся спина с высоким изогнутым плавником. Казалось, в море ныряет глянцевый рояль с поднятой крышкой…

Дельфин, словно почувствовав внимание целого поезда, на этот раз почти выпрыгнул из воды, и стала видна его хитрая поросячья мордочка.

– Артист! – похвалил крючконосый Михмат. – Ты видишь, Заенька?

(Если бы родители звали меня на людях «Юранька», я бы ушел из дому!)

– Вижу, – сдержанно ответила девушка-паж.

– Помнишь, в цирке?

– Помню, – еще холоднее отозвалась она, ей, видимо, тоже не нравились сюсюкающие прозвища.

– Какой огромный! – воскликнула пигалица с косичкой.

– Да, мяса много, – поморщился Петр Агеевич. – Но оно невкусное, рыбой отдает…

– Откуда вы знаете? – вскинулась Зоя.

– В войну с голодухи ели… – тяжко вздохнул наш попутчик и взялся за сердце.

– Вы что?! Нельзя есть дельфинов! – чуть не заплакала «косичка».

– Почему же?

– Потому что они умные!

– Умных-то и съедают в первую очередь! – тонко усмехнулся Михмат.

Но тут поезд канул в тесный, сырой и гулкий тоннель, а когда через минуту снова выскочил на солнце, дельфина не было, он остался за мысом, напоминавшим огромного зеленого ежа, лакающего из моря соленую воду. Людям стало неинтересно, и постепенно окна опустели.

Добрюха снова тяжело вздохнул, отыскал в наволочке толстый бумажник, кряхтя, спустился вниз, влез голыми ступнями в сандалеты. На нем была голубая майка с надписью «Спартак» и красные треники с белыми лампасами.

– Ресторан направо или налево? – морщась, спросил он. – Опять забыл.

– Направо, через три вагона.

– Да, верно. Я такой забывчивый стал. Сегодня суббота?

– Сегодня понедельник, – улыбнулся Башашкин, поняв тонкий намек на Аркадия Райкина, и добавил: – Четвертое августа.

– Как летит время! Третий вагон направо, говорите? Дойду. Я же советский человек! Может, примкнете, Юрий Михайлович?

– Нет, спасибо! – самоотверженно ответил Батурин.

– Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет. Вернусь, в кинга сыграем, как вчера!

– Обязательно! – недоверчиво кивнула тетя Валя.

– Сколько нам еще ехать?

– Куча времени! – посмотрев на циферблат, сообщил дядя Юра. – Решили, где сойдете?

– Не знаю. Где понравится… Комнаты везде сдают.

– Выходите в Новом Афоне – не ошибетесь! – посоветовала тетя Валя.

– Хорошая мысль! Славный городок, намоленный. – Он пощупал крест на груди. – Освежусь – и будем решать. За «сонькой» присмотрите! – Добрюха кивнул на магнитофон, мерцавший в нише над дверью.

Когда Петр Агеевич, въехав плечом в косяк, покинул купе, Батурина быстро накрыла маленький вагонный столик. Доставая из корзины еду, она причитала:

– Как это можно ехать на юг, не зная куда!

– А мы с тобой в молодости как ездили?

– Тоже верно… Но он-то солидный мужчина!

– Может, ему так нравится? Новые места. Приключения…

– Знаем мы эти приключения! Оберут как липку. Крест у него золотой, тяжеленький. За такой головы можно лишиться.

В душном купе запахло вареной курицей, колбасой, помидорами, укропом и малосольными огурцами, купленными на Тихорецкой. Я высунулся из окна по плечи. Вид моря, смыкающегося на горизонте с небом, жалобы мечущихся чаек, горький дым от «титана», затопленного проводницей, и мысль о том, что в соседнем купе едет девушка-паж, которая тоже выходит в Новом Афоне, – все это смешалось в какое-то щемящее чувство ожидания. Чего? Не знаю…

– Юраша, иди кушать! – громко позвала тетя Валя.

– Сейчас… – буркнул я, надеясь, что красивая попутчица через стенку не слышала этого дурацкого – «Юраша».

Я медлил на своей верхней полке, надеясь, что лоснящаяся спина с большим плавником снова вынырнет из волн, и тогда я крикну: «Дельфин!» Пассажиры метнутся к окнам. Зоя тоже выглянет. Я равнодушно покажу пальцем на диковину и, пожав плечами (мол, что за волнения из-за таких пустяков?), спущусь вниз, чтобы поесть. Но минута промедления обошлась мне дорого: кто-то с криком «Берегись!» выплеснул наружу опивки из стакана, и мокрые чаинки залепили мое лицо. Кое-как протерев глаза, я слез с полки и, сшибая углы шатающегося вагона, побрел в туалет – умываться. Тетя Валя, увидев мою физиономию, только охнула, а дядя Юра пошутил, что в жизни лишний раз лучше не высовываться.

– О це жах! – крякнула могучая проводница Оксана, вжимаясь в стену и поднимая над головой, как фонари, подстаканники с желтым чаем. – Ну шо за люди? Талдычишь: ничего в окна не бросать. Без толку!

Едва разминувшись в узком проходе с ее обильной грудью, распиравшей серую форменную рубаху, я оказался перед запертой дверью туалета, оттуда сквозь стук колес слышался плеск воды и напев:

Наконец из санузла вышла умытая, свежая, пахнущая цветочным мылом Зоя с проштампованным вафельным полотенцем на голых плечах. Я заметил, что глаза у нее синие, а губы необычные, с маленькими ямочками по краям рта, отчего кажется, будто она усмехается. От этой улыбки по всему моему телу пробежал теплый озноб. Рядом с ровесницами я обычно испытываю странную, щекочущую неловкость или бесцельное томление, переходящее в дружеское влечение. Так было с Ирмой и Шурой. Но девушка-паж старше меня на целых три года! Я для нее пацан. Из коридорного разговора Михмата с Добрюхой стало понятно, что она поступила в МГУ. «Запасть» на нее – то же самое, как влюбиться в «Девочку с персиками». Глупо, тупо и нелепо…

Увидев меня, Зоя сперва испуганно вздернула тонкие брови и округлила синие глаза, даже слегка отшатнулась, но потом, сообразив, что случилось, обидно засмеялась и убежала в свое купе. Я зашел в туалет, глянул на себя в зеркало и понял, что выгляжу чудовищно, будто на меня сел рой маленьких черных мух. Смыть налипшие чаинки оказалось не так-то просто, особенно трудно было выполаскивать их из бровей: вагон сильно шатало, и воду в пригоршнях донести до лица, не расплескав, удавалось через раз. Вдруг поезд остановился. Без помех умывшись, я посмотрелся в зеркало и ногтями отслоил от кожи несколько прочно приставших чаинок, которые можно было принять за родинки. На случай, если в коридоре кто-то стоит, я принял выражение независимой иронии и вышел.

Но вагон как вымер. Только Оксана в своем закутке считала мелочь.

– Это какая станция? – спросил я.

– Та никакая. Спецсоставы пропускаем.

– А долго будем стоять?

– Бригадир сказал, минут сорок. Все купаться поскакали.

В купе меня ждал дядя Юра, он с нетерпением крутил на пальце мои плавки, их благодаря завязкам на боку можно надевать, не снимая трусов. Очень удобно, если вокруг полно женщин и девочек.

– Быстрей, племяш, коммунизм проспишь!

– Далеко не заплывайте! – строго предупредила тетя Валя, отгоняя скрученной газетой мух, норовивших сесть на разложенную снедь. – Может, сначала все-таки поешьте, а?

– Тогда точно не успеем окунуться. Тупася, за мной!

В первый раз Батурины взяли меня к морю, когда я только собирался идти в школу, но читать уже немного умел. Чтобы я тренировался в буквосложении, дядя Юра, тогда еще сильно зашибавший, отправлял меня перед каждой остановкой к расписанию. Напечатанное через копирку на листке, оно висело в коридоре, между окнами. Встав на приступочку, я разбирал по слогам трудные названия, а потом мчался в купе со счастливым криком:

– Следующая станция – Курск!

– Молодец! – хвалил Башашкин и лихо выпивал с попутчиками за талантливого племянника.

Но когда я радостно сообщил, что следующая станция – «Тупа́се» (вместо – «Туапсе»), все в купе просто легли от хохота, – и я получил обидное прозвище Тупася. Однако главная беда ждала меня впереди: перед Новым Афоном поезд проезжает платформу «Пцырсха». Я, вернувшись, громко доложил: «Следующая станция “Пцы-ро́-ха”». Тут уже хохотал весь вагон во главе с усатым проводником – и я стал еще вдобавок «Пцырохой». Правда, в Москве Батурины меня так почти не называли, но едва мы садились в поезд, чтобы ехать в Новый Афон, я сразу становился «Тупасей» или «Пцырохой» в зависимости от ситуации.

Легко спрыгнув на промасленную щебенку, я дождался, пока дядя Юра, изнемогая от тяжести живота, который он называл большим полковым барабаном, сползет по ступенькам на землю. Насыпь от берега отделяли канава и двухметровый вал ежевичных зарослей. Дорожка, вытоптанная до каменного блеска, вела к просвету в колючих дебрях. Я на ходу, не подумав, сорвал и съел сладкие, черные ягоды. На зубах заскрипела придорожная пыль, отдающая копотью. Отплевываясь, я осторожно скользнул в проход и все-таки слегка задел плечом колючки.

За зеленой стеной открывалось бескрайнее бирюзовое море. У берега плавали, ныряли, плескались или просто мочили ноги пассажиры нашего поезда. Повсюду виднелась отпускная одежда, наскоро снятая и разбросанная. Белые войлочные шляпы с бахромой валялись на гальке, точно выброшенные волной медузы. Тела купающихся были сине-бледные, цвета вареной курицы, что ждала нас на столике в купе. Чуть в стороне несколько цыганят, кудрявых и черных, как негритенок из фильма «Цирк», кувыркались в воде под надзором носатого дядьки с золотой серьгой в ухе.

Вдруг я увидел, как из моря выходит девушка-паж! Белый купальник облепил ее почти взрослую грудь, а сквозь мокрые трусики брезжил темный мысок. Я отвернулся, чтобы не встретиться с ней взглядом, быстро продел плавки, завязал тесемки, легким движением скинул на гальку майку и шорты, разбежался, подняв руки над головой, резко оттолкнулся ногами от берега, изогнулся в полете и позорно плюхнулся брюхом на жесткую воду, обдав брызгами окружающих, включая Зою…

– Ну ты и комод, Тупася! – крикнул Башашкин мне вдогонку.