Войны, сколько раз в истории человечества это уже было. Вот только читать о войне и жить в войну – это разные вещи. «Всеобщее потрясение, вызванное Первой мировой войной, было настолько внезапным, что мы еще опомниться не успели… а наши чувства превратились в груду обломков, а сами мы – в безмолвных свидетелей, наблюдавших за ними искоса, со стороны»; «…я считаю патриотизм низменным чувством. Под этим я имею в виду <..>, что музыканты исполняли национальный и прочие гимны, а все, что я могла чувствовать – это полное отсутствие эмоций во мне и всех окружающих»[201], – оставляет Вирджиния запись в дневнике 3 января 1915 года.

Блумсберийцам война была совершенно чужда. Они получают медицинские заключения о негодности к службе, выбирают альтернативную службу (например, Дункан Грант едет в провинцию на сельхозработы), Литтон Стрэчи читает лекции о пафицизме в Кэкстон-холле, в мае 1916 года Клайв Белл пытается создать протестную лигу «Против призыва», пишет памфлеты «Мир незамедлительно» и «Искусство и война», тираж которых лорд-мэр Лондона приказывает уничтожить. Писатель Эдвард Морган Фостер скажет позже: «Если бы передо мной стоял выбор – предать родину или друга, я предпочел бы стать предателем родины». Леонарду помог избежать призыва лечащий врач Вирджинии, понимая, насколько непредсказуемым будет ее состояние без постоянной заботы и присутствия мужа. Сама Вирджиния пишет в эти дни Дункану Гранту (письмо от 18 августа 1915 года): «Открытие, которое я сделала относительно наших соотечественников, крайне огорчительно. В мирное время можно было подумать, что они, хоть и глупы, но, по крайней мере, безвредны. Теперь же, когда они охвачены патриотическим порывом, их обуревают самые безумные и мерзкие страстишки».

В каком-то смысле блумсберийцев можно назвать бездействующими анархистами – они не совершали терактов, но всей своей жизнью были против происходящего безумия, охватившего современников. И кто же знал, что эта первая война станет только репетицией того, что ждало мир впереди – Вторая мировая и Гитлер. «…до чего близко подошли опять орудия к нашей частной жизни. Я могу ясно видеть их и слышу гул, хотя продолжаю, как обреченная мышь, грызть свои странички. А что еще остается делать?»[202]

В 1940 году во время бомбежек Лондона, которые казались совершенно сюрреалистическими, невозможными, в их лондонский дом на Мекленбург-сквер попадает бомба и оставляет пару стен от их столичной квартиры. «Наш дом разрушен до основания… Я вижу кусок стены моего кабинета; камни, за которыми я написала столько книг…»

Кроме опасности погибнуть под бомбами был и страх близящейся оккупации: Леонард – еврей, Вирджиния – феминистка, и оба они – сторонники левых взглядов. Вовсю циркулировали слухи про «списки», которые уже составлены нацистами и в которые также попали Вулфы. Супруги открыто обсуждали возможность двойного самоубийства в случае нацистской оккупации. В конце февраля 1941 года Вулф закончила роман «Между актами», но, как обычно, была недовольна, в который раз сомневалась в себе и своем таланте. Из-за войны не чувствовала сил продолжать писать. Мир со скоростью света неминуемо несся к катастрофе. «Никто из нас не испытывает физического страха… Вместо него – необъятный покой, хладнокровное уныние. И напряжение. Как будто ждешь, чем тебя огорошит лечащий врач»[203].

Давление внешних обстоятельств было слишком сильным, будущее казалось беспросветным, Вирджиния неизбежно погружается в новый эпизод депрессии и понимает, что сил на борьбу с безумием на этот раз у нее больше нет. Сил, а скорее причины, ради чего эту борьбу продолжать. И 28 марта 1941 года она в последний раз выйдет из Монкс-хауса, положит в карманы пальто камни и утопится в реке неподалеку от дома. Тот, кто бывал в Англии в марте, знает, что в этот суровый месяц ледяные ветра, ядовито-желтые нарциссы и низкое свинцовое небо кажутся иной раз еще более безнадежными, чем самый темный ноябрь.