Неизвестность, словно черная штора, закрыла от Гаева весь мир. Из головы не выходил разговор с хирургом Петром Петровичем. Тот не вдавался в его душевные муки, а сказал как отрезал:
— Озерская больше не хочет вас видеть.
И все-таки через несколько дней Аркадий попытался прорваться в больницу, но его снова не пустили.
Он мучительно переживал случившееся, замкнулся. За много дней не произнес ни слова. Не выдержав, первой заговорила Лукерья Анисимовна.
— Не пора ли тебе остепениться?
— Не знаю.
— Люди уже огороды копают, а у нас все стоит. Я больна и стара, а Вика на сносях. Сад совсем запущен.
— Не волнуйтесь, все сделаю сам.
— Садись обедать.
Аркадий удивленно поднял голову: уже давно ему не предлагают в этом доме даже стакана воды. И вдруг — целый обед. Он невольно глотнул вязкую слюну — с утра ничего не ел.
— Спасибо. Не хочу, — глухо отказался он.
— Не люблю, когда ломаются. Садись и ешь, — строго приказала Лукерья Анисимовна и, взяв его за рукав, с силой посадила на стул.
Он чувствовал, что не следует соглашаться, но ароматный запах щей кружил голову, и рука сама потянулась к ложке.
На второй день Аркадий рано пришел с работы, взял лопату, грабли и пошел в сад. Прошлогодняя пожухлая трава сухо хрустела под ногами, стоял запах прелых листьев и молодых почек на деревьях. Он окинул взглядом стройные ряды яблонь, угадывая название каждой из них. «Ранет, Белый налив, Антоновка, — удовлетворенно произносил он, гладя шершавые стволы рукой. — Сад молодой, и если уродит, яблок будет тьма».
Он тщательно, по-хозяйски сгребал опавшие листья и сухой бурьян в кучки и поджигал их; стоял сизый горьковатый дым, окутавший туманной пеленой сад. Уже давно стемнело, но Аркадий не уходил из сада, сидел около потрескивающего дымного костра, шевелил жаркие угли палкой, взбивая яркие искры. Никто не подошел к нему, не поинтересовался его работой. Подворье будто вымерло. И от этого еще тоскливее было на душе. Пусть Лена не желает о нем ничего знать. Но Вика? Разве она не понимает, ради кого он трудится в саду?
Теперь, когда она не обращает на него внимания, порою очень хочется услышать от нее ласковое словцо. Но не тут-то было: смотрит, словно звереныш, своими черно-серыми бусинками. Как к ней подступиться?
Остались сырые листья и бурьян, они плохо горели. Откуда-то потянуло холодом. Аркадий встал, отряхнулся. «Как бы там ни было, а в дом идти надо», — подумал он».
В комнатах было темно — экономили электроэнергию, и Аркадий, которого уже давно никто не встречал, не зажигая свет, разделся в прихожей и, осторожно ступая, вошел в кухню. Из боковушки послышались приглушенные стоны и причитания, и он остановился как вкопанный.
— Боженька родненький, ты один у меня на свете, с кем я могу поделиться… Только ты видишь мое горюшко: никому я стала не нужная, и ребеночек мой не нужный. Он стучит уже ножками, а мне страшно… Других мужья в роддом отвезут, а я поеду сама, других с цветами встречают, а меня никто не встретит… Боженька родненький, боженька милосердный, помилуй меня и спаси! Прошу тебя слезно! Я всю жизнь буду тебе молиться! Только тебе одному…
«Что же это получается? — с ужасом спросил себя Аркадий. — Неужели Вика — богомолка?»
— Святой крепкий, святой бессмертный, помилуй меня!
Аркадий щелкнул выключателем, решительно открыл дверь и шагнул в боковушку. Под иконами тускло светила лампада. Спертый запах горелого масла и плесени остановил его на пороге. Вика лежала ниц, распластав руки на полу, и ее худенькое тело судорожно вздрагивало.
— Что ты делаешь, Вика? Встань!
— Боженька милостивый, образумь нашего папочку! Отвороти его лицо от разлучницы! Боженька! Боженька!..
Голос у нее был хриплый, надорванный: видно, уже давно она причитала тут… «Так и рассудка лишиться недолго», — подумал Аркадий и взял Вику за плечи.
— Не трогай меня! — визгливо закричала она. — Уйди, нечистая сила! Скройся с глаз моих!
— Не строй из себя юродивую.
— Нехристь ты! Безбожник!
— И откуда ты слов таких набралась?
— Не твое дело!
— У тебя, Вика, среднее образование, ты комсомолкой была… Зачем же ведешь себя, будто кликуша?
— Ты меня сделал такой! Ты!.. — в исступлении крикнула она и, сбросив его руки, вскочила на ноги.
Лицо ее было искажено болью и отчаянием, губы, как в ознобе, часто подергивались. «Если оставить одну, пропадет», — подумал Аркадий и привлек ее к себе.
— Я постараюсь исправиться, Снежинка. Но и ты постарайся! Выбрось из головы весь этот дурман! — он обвел глазами темную келью, увидел отрешенные сухие лица на иконах, решительно взял Вику за плечо и вывел ее из боковушки.
— И не смей больше заходить сюда! — строго приказал он.
— Там мой отец. Он у меня один защитник, — подняла она бледное заплаканное лицо.
— Твой отец герой, и ему не место среди икон.
— Не трогай! — вскрикнула Вика, метнувшись к двери в боковушку.
— Ну, ладно, — миролюбиво произнес Аркадий. — Я и не думал трогать.
Пока выполнялись формальности, Тишкин со скучающим видом сидел на деревянном отполированном посетителями диване.
— Тебе доверие оказывают, — нравоучительно говорил дежурный капитан милиции с красной повязкой на рукаве. — И ты должен оправдать это доверие честной работой на заводе.
— Там увидим, — небрежно сказал Тишкин, рассматривая свои растопыренные пальцы, — как мне будут доверять.
— Тебе уже сейчас доверяют, раз берут в свой коллектив.
— Я не просил. И коллектив мне вообще-то без надобности.
— Взять бы лозину да по мягкому месту тебя.
— В милиции, товарищ капитан, лозины не положены.
— А ты грамотный…
— Милиция выучила. Как попадешься, так сразу же разъясняют права.
— Да-а, — неопределенно протянул капитан и подал Тишкину бумагу. — Это справка об освобождении, по ней паспорт получишь.
Тишкин быстро сунул в карман справку и живо спросил:
— Можно удалиться?
— Подожди, хлопец, — предостерегающе поднял руку капитан. — За тобой придут.
Тишкин недовольно шмыгнул носом и, поеживаясь, засунул руки в обтрепанные рукава пальто.
Пришел за ним Аркадий Гаев.
— Я из бригады сварщиков, — представился он. — Пойдем со мной.
— Куда? — спросил Тишкин, приподнимая левую бровь и явно не собираясь вставать.
— В общежитие.
— А потом?
— На завод.
— Что я там буду делать?
— Для начала поработаешь слесарем-прихватчиком.
— Прихватчиком? — вскочил Тишкин. — Это, как в милиции: кого-нибудь прихватить на горячем деле? — шутливо спросил он.
— А что, давай к нам в милицию, — также шутливо
предложил дежурный.
— Не возьмут, — угасшим голосом сказал Тишкин. — Анкета на всю жизнь испорчена. Уже судимость есть, и вот вторая.
— Второй не должно быть, — перебил Аркадий.
— У тебя все впереди, хлопец, — поддержал дежурный. — Ты можешь героем стать, космонавтом.
— Космонавтом? — протяжно повторил Тишкин, и веснушки на его щеках полезли вверх от улыбки. — Здорово. Представьте себе, что по радио скажут: Тишкин делает сто пятнадцатый виток вокруг Луны.
— Положим, не Тишкин, а корабль, — уточнил Аркадий.
— Какая разница, — весело вмешался капитан. — Главное, что вокруг Луны, а может быть, и Марса.
— До Марса далеко, — серьезно сказал Тишкин.
— Зато до общежития близко, — напомнил Аркадий, — Пошли.
— Конечно, идем, — охотно согласился Тишкин и взял бывшего бригадира за руку.
Рука у паренька была маленькая, и Аркадий ощутил, как что-то горячее ударило в сердце: ему показалось на мгновение, что он ведет не бродягу Тишкина из милиции, а своего ребенка в детский сад.
Круглое розовое лицо и сверкающие белизной ровные зубы Игоря Вильчицкого сразу покорили Тишкина. И поэтому все, что говорил начальник цеха, казалось нужным и дельным. Никаких увещеваний насчет перевоспитания и исправления в его словах не было, говорит с новичком, как с рабочим человеком. И взгляд начальника, теплом проникающий в душу, тоже пришелся по нраву.
— С горелкой надо обращаться на «вы» и правила безопасности строго выполнять, — втолковывал новичку Вильчицкий. — Тут никакие отступления недопустимы. Однажды наш сварщик пренебрег правилами и чуть не сгорел.
«В воровском деле то же самое: чуть прохлопал — и тебя за шиворот», — подумал Тишкин и покраснел от своих мыслей. — Начальник говорит ему дело, а он черт знает о чем вспомнил».
— Даю слово, что правила выполню тютелька в тютельку, — твердо пообещал Тишкин и не столько для начальника, сколько для себя, чтобы потом, если надоест возиться с этой безопасностью, не удрать в кусты.
Вильчицкий всмотрелся в веснушчатое лицо паренька, отметил мягкий пушок на подбородке и одобрительно сказал:
— Ты как мужчина говоришь, товарищ Тишкин, и я запомню твои слова. И он запомнит, — начальник цеха кивнул на портрет.
— С портрета смотрел, чуть прищурив глаза, пожилой человек.
— Деятель какой-то, — заметил Тишкин.
— Не деятель, а старый коммунист. Он был начальником этого цеха много лет.
— Сняли?
— Умер.
— Жалко старикана.
— Он для всех нас вроде отца был.
— Не люблю отцов, — зло отрезал Тишкин.
— Это почему же не любишь?
— Так.
— Ты уж будь добр сядь и расскажи.
Тишкин нехотя сел на стул, положил на колени кепку. Раньше он рассказывал о своих незадачливых родителях с удовольствием, а тут почему-то далее вспоминать не хотелось.
— Можно как-нибудь в другой раз?
Вильчицкий глянул на расстроенное лицо паренька, задержался на его жестком ежике и, немного помолчав, согласился:
— Ладно. Иди работай.
В бригаде он занял место Лены.
— Принимай своего младшего брата, — пошутил Аркадий, знакомя Володю с Тишкиным.
Парни настороженно оглядели друг друга, отмечая сходство и различие между собой. Володя был выше ростом, не такой рыжий, и веснушек у него на лице не водилось. Зато оба были курносые, с веселыми янтарными глазами.
— Что ж, здорово, родственник, — первым нарушил молчание Володя и протянул широкую, в ссадинах руку. — Только учти: на работе родственные отношения не в счет.
— У меня никаких родственников нет, — четко и даже с вызовом произнес Тишкин. — Но раз ты желаешь, то будешь первым, — и крепко пожал упругие Володькины пальцы.
Володя одобрительно заулыбался и повел новичка на рабочее место.
Казалось бы, мелочь то, что он сделал: привел в порядок сад, вскопал грядки под помидоры и огурцы, покрасил забор, кое-где вбил гвозди. Но лед в отношениях с женой и тещей был сломан. Теперь теща встречала его дымящимся вкусным борщом, натуральными отбивными, и даже стопку водки наливала перед обедом. Вика стала веселой и доброй, как раньше.
В семье восстанавливался мир как-то сам собой, без особых усилий со стороны Аркадия. И тут дело не только в том, что он ревностно хозяйничал в усадьбе, просто Вике и ее матери невероятно надоели семейные баталии, впрочем, и ему они надоели не меньше… Вот уже несколько дней все они наслаждались настоящим покоем. Но был момент, когда покой этот мог улетучиться, «как дым, как утренний туман». Виновата во всем Вика. Однажды она сказала:
— Завтра выписывается из больницы твоя… любовница.
Зачем было говорить об этом? Наверное, досадить ему хотела. Получилось же иначе: он не выдержал и побежал в больницу. Думал, Лена хоть подойдет к нему. Но она села в такси и отбыла. Алексей Алексеевич, конечно, доволен, удалось уговорить девчонку. На то он и адвокат. Но и ему, простому сварщику, тоже удалось не хуже, а может быть, даже лучше — уговорить Вику. Хорошо, что он догадался сразу же заскочить в больницу, а то в истерике Вика могла бы наделать бед и себе и ребенку…
Рассуждая так, Аркадий прилаживал за сараем верстак — задумал сделать парник для помидоров и огурцов. И вырастут у него ранние овощи, если не в этом году, то на будущий год обязательно. Вот тебе и рядовой сварщик! Руки у него работящие, и дело себе всегда найдут. Да и что, собственно, изменилось после того, как перестал быть бригадиром? В цехе отношение к нему прежнее. Новый бригадир — молодой парень, опыта у него маловато, и он каждый раз бежит к нему за советом. Это, конечно, ребята видят и начальство примечает. И выходит, что его слово, как и раньше, имеет вес. Взять хотя бы этого бродягу Тишкина. Он самого следователя Рыжова водил за нос, а тут, в бригаде, не узнать чертенка, работает на совесть. Чья в этом заслуга? Любой в цехе скажет, что Аркадия Гаева, который не побоялся прямо из милиции выудить паренька. «Вот только себя я не в силах выудить оттуда», — усмехнулся Аркадий. Следователь Рыжов крепко посадил его на крючок. После допроса Лены надежды на прекращение дела рухнули. Суда не миновать. То, о чем говорил адвокат Журба — «не предвидел, но должен был предвидеть», установлено. Лена подтвердила это совершенно ясно. Аркадий так резко дернул плечом, что она упала на ступеньки.
Комендант Софья Глебовна приветливо встретила ленинградку и поселила ее в прежнюю комнату. Девушка, которая жила с Леной, уехала на какие-то курсы, и первые дни Варвара Ивановна провела одна. Но вскоре ее стали посещать знакомые. На столе появилась ваза с печеньем и конфетами, Варвара Ивановна потчевала гостей, и они вели бесконечные разговоры. С возвращением Лены посетителей стало еще больше. Вечерами приходил Алексей Алексеевич. Порою было так шумно, что у Лены начинала болеть голова, и она просила:
— Девочки, не шумите.
Все умолкали, а потом по одной расходились в свои комнаты.
Лена пока оставалась на больничном, и теткой ей было строго приказано из общежития не отлучаться. Несколько дней она набиралась сил, а потом не выдержала и нарушила запрет: собралась и поехала на завод. И пока ехала в троллейбусе, от волнения у нее стоял комок в горле, а сойдя на знакомой остановке у завода, почувствовала, как предательски подкашиваются ноги. Она кое-как дошла до скамейки еще с прошлогодней пообтершейся краской и поспешно села.
Солнце спряталось где-то за облаками, и стало прохладно. По асфальтовому тротуару шли редкие прохожие, и никто из знакомых не попадался. Она и не ждала встретить кого-нибудь из бригады, ведь была середина дня, и все работали. Мимо прошла Наташа Скворцова в красивом сиреневом свитере. Лена хотела окликнуть ее, но передумала: вряд ли обрадуется мастер ее появлению в цехе. И вдруг Скворцова сама оглянулась.
— Озерская? — удивленно спросила она. — Вот не ждала.
— С чего бы это вы меня ждали, — пожала плечами Лена, продолжая сидеть.
— Ты вроде сердишься на меня?
— Ничуть.
— На завод?
— Да. Соскучилась.
— Тогда идем вместе.
Лена встала со скамейки, и они направились в сторону приземистых, со стеклянными крышами корпусов.
— Я хотела прийти с мужем в больницу, но некогда было, — виновато сказала мастер. — Как здоровье?
— Налаживается. И я готова приступить к работе.
— Тебя хотят направить на курсы сварщиков. Согласна?
— Еще бы! — с радостью произнесла Лена. — Я думала, обо мне забыли.
И волнение, и какая-то сковывающая неловкость замедляли ее шаги по мере того как она приближалась к своему цеху. Скворцова вселила в нее немного уверенности, но все равно было боязно. Лена помедлила не больше секунды и быстро побежала к приоткрытой двери, в цех.
Она увидела знакомые фигуры сварщиков, склонившихся над столами, и сразу же успокоилась. Огненные искры летели ей навстречу, словно поздравляли с благополучным возвращением. Ребята прервали работу и подошли к ней, и только Аркадий Гаев оставался на месте, и его горелка одиноко шумела.
В центре оказались Володя и Тишкин.
— Так вот какой мой преемник! — сказала Лена, обращаясь к Тишкину.
— Так вот она та дамочка, которую я гаечным ключиком стукнул и часики снял, — произнес Тишкин, подражая девушке и сияя от радостного сознания, что на него обращены все взоры.
Кругом весело смеялись.
— Спасибо тебе за часики, Коля, — поблагодарила Лена, когда шум чуть поутих.
— Больше не теряйте, потому что Тишкин, — он ткнул себя пальцем в грудь, — перешел на оседлый образ жизни и ходит только там, где ему разрешают, — и покосился на Володю Ланченко.
— Положим, это неверно, — вмешался Володя. — Вчера после работы ты торчал на колхозном рынке. Спрашивается, кто тебя туда послал и что ты там делал?
— Он уже и об этом знает… — вытаращил желтые глаза Тишкин. — Значит, мне уже и на рынок нельзя? Да?
— Смотря с какой целью.
— Выходит, я воровать ходил?
— Если бы воровать, схватили бы за шиворот.
— Как раз и не схватили — я у одного южного человека апельсинку свистнул. Вот, — и он мгновенно извлек из кармана куртки большой влажно поблескивающий апельсин. — Прошу, дорогая Леночка…
Но никто не возмущался, ребята продолжали улыбаться, а Лена взяла апельсин. Тишкин озадаченно оглядел всех и, засмеявшись, сказал:
— Не верите? И правильно делаете: на свои трудовые купил. На аванс, что мне дали.
И в этот момент раздался строгий женский голос:
— Что за шум? Почему работать прекратили?
Голос принадлежал Наташе Скворцовой, и его хорошо знали ребята. Их словно ветром сдуло, и около Лены остался высокий белобрысый парень — Толя Цветков.
— Лена к нам пришла, — виновато сказал он и отступил в сторону.
— Вижу, — сказала Скворцова и мягче добавила: — Поговорили немного и хватит.
С завода Лена вернулась радостная: там ее не забыли, даже позаботились о дальнейшей судьбе. «Вот что значит настоящий коллектив!» — восторгалась она в душе. Раньше для нее это слово казалось нудным, как политинформация в детдоме. На нее часто кричали: «Снова не была на занятиях, ты подводишь весь коллектив!» Лена слушала и ехидничала про себя: «Какой там еще коллектив? Тебе, старая злюка, я испортила настроение и еще постараюсь сделать то же».
Теперь же она убедилась, что коллектив существует в самом деле и каждому, кто принадлежит к нему, есть до тебя дело, каждый думает о твоей судьбе, как о своей собственной. Каждый? А Гаев? Почему он не подошел к ней? Решил, что все кончено между ними? Так и она думала, но стоило увидеть его, как все преграды, возведенные в больнице, рухнули. Она совсем не думала о них. Ей нестерпимо, до слез хотелось видеть его, говорить с ним… И не как с членом коллектива, а как с любимым человеком. Как же быть? Зажать свои чувства в кулак либо идти на зов души? Что ответили бы ребята на такой вопрос, на чью сторону они встали бы? Уже однажды ответ был не в ее пользу. Но тогда Аркадий скрыл от ребят правду. А как он поступит сейчас? Вопросы неотступно мучили, и она знала, что ответ на них — на заводе, где коллектив и Аркадий… Оставаться наедине с собой было невмоготу, и Лена, спустя день, снова пришла в свой цех в надежде хотя бы одним словом перекинуться с Аркадием. Но он делал вид, что не замечает ее, пламя газовой горелки озаряло его хмурое лицо, склонившееся над раскаленной заготовкой, и когда она нарочно прошла мимо, он далее не шелохнулся, весь уйдя в работу.
Аркадий снова заполнил ее жизнь, и она не хотела лгать себе, что не желает встречи с ним. «Я пойду на лестницу, — сказала она себе. — И заставлю его говорить со мной».
Днем лестница выглядела серой и не очень большой, всего каких-нибудь десятка три ступенек, разделенных площадкой. Лена сбежала вниз, чтобы посмотреть то место, где она упала. «Наверное, вот здесь», — и прикоснулась кончиками пальцев к тупому ребру ступеньки. У нее закружилась голова. Лена осторожно выпрямилась, потихоньку отошла к чугунному столбу и прислонилась к нему плечом. «Я уже не та здоровячка, что раньше», — с грустью подумала она.
Головокружение прошло, и Лена легко сбежала еще ниже, до конца лестницы. Посмотрев на свои часы, отошла к перилам: он должен быть с минуты на минут. Володя говорил, что Аркадий теперь не задерживается в цехе и сразу же спешит домой. Облокотясь на перила и глядя вдаль на дружно зеленеющий парк, она задумалась. Ей было трудно решиться прийти сюда, но еще труднее будет встретиться с Аркадием. Им просто не о чем говорить. У него дома все наладилось: Вика и ее мать счастливы, в этом не может быть сомнений, да и сам он, наверное, тоже по-своему счастлив. Разве есть у нее право вторгаться в их жизнь? А ее любовь, ее страдания? Этого, к сожалению, слишком мало. Она одна против счастья целой семьи. Впрочем, не совсем одна, с ней время — верный лекарь…
Мимо шли люди. Лена их не замечала. «Может быть, лучше уйти отсюда?» Неужели она настолько слабовольна, что не сможет заставить себя забыть его, выбросить вон из сердца. Она окинула взглядом лестницу, все еще надеясь увидеть Аркадия. Но его нигде не было. «Пора уходить!» — решила Лена и, держась рукой за перила, стала медленно спускаться по ступенькам.
Она долго, до наступления темноты, бродила по городу и вышла на площадь. Здесь девушка никогда не была и, не зная, куда направиться дальше, остановилась.
В площадь, словно река в озеро, впадала широкая улица, и по ней бесконечным потоком текли машины, густо насыщая воздух бензиновой гарью. Отсвечивая полированными боками, машины делали круг и опять уносились уже по другой стороне улицы, как бы вытекая из площади. Что-то привлекло Лену в этом размеренном движении, и она приостановилась, осмотрелась по сторонам, глянула вверх. Там тоже был темно-синий звездный круг, оттуда тянуло прохладой и едва уловимым ароматом молодой листвы и первых весенних цветов. «И жизнь, наверное, чем-то похожа на круг, — подумала Лена, — Люди рождаются, растут, работают, любят и уходят навсегда…» Вечное и неизменное движение. И в него, как корнями, вплетаются неправда и страдания. Выполоть бы их все до единого. Только счастье и радость должны сопутствовать людям.
Лена горько усмехнулась: «Сама-то я поступаю как раз наоборот». Совсем недавно отзывчивому и доброму Алексею Алексеевичу она отрезала: «Ничего не обещаю». Разве не могут они быть друзьями? Вполне. И он поймет, должен понять, что пока о помолвке и браке не может быть и речи. «Вам надо начинать все сначала», — вспомнила Лена слова, сказанные Алексеем Алексеевичем после суда. А вот теперь и она рассуждает примерно так же: у них все в будущем. И ничего в этом плохого нет. Возможно, когда-нибудь и к ним придет любовь, не такая, конечно, какую она пережила, а другая, еще не известная ни ей, ни ему.
Совсем рядом, мягко шурша, проносились машины. Куда спешили люди? Может быть, хотели побыстрее вырваться из однообразного круга или, наоборот, возвращались на него. Лена быстро пошла вперед, следом за машинами.
Она еще была на перепутье, и ей многое казалось неясным. Но в этом она не сомневалась: на тот, старый; круг возврата нет. Он навсегда остался позади.