– К Красным воротам! – велел он кучеру. – Зачем?.. А вот узнаешь.

– Опять сюрприз?..

– Ты сюрприз… бесценный!.. И всё – сюрприз!!.

Москва кружила. Вызванное встречей у «Эрмитажа», Дариньке вспомнилось Уютово, покой и тишина.

– Завтра все закупим, и скорей, с вечерним! – сказала она твердо, – мне дышать здесь нечем, пойми же!..

– Да, сегодня очень душно… – рассеянно сказал Виктор Алексеевич. – С вечерним?.. Сейчас самое важное…

Она взглянула на него с тревогой. У Красных ворот он велел кучеру остановиться.

– Пройдемся… – сказал он Дариньке.

– Торопиться надо, а ты… куда мы пойдем, что с тобой?..

– Мы пойдем… домой.

– Ви-ктор!.. – воскликнула она, но он молчал.

Новая Басманная в тот час была пуста. Особняки с садами, с цветниками. На каменных воротах лежали львы. Виктор Алексеевич напевал: «Балконы, львы на воротах…» Они остановились перед сквозной решеткой, чугунной, из винограда, груш и яблок…

– Литое чудо! В морозы все это побелеет, в инее… станет совсем живое. Помню, в Замоскворечье, дом графа Сологуба… Перейдем, оттуда лучше.

Они перешли на другую сторону.

– Нравится, царевна?.. – показал он на белый дом-дворец, в колоннах, за большой с елями лужайкой.

– Старинный… такие я видала… – сказала Даринька, – водила тетя, говорила – «графский». Хочешь купить?.. У нас же есть Уютово…

– Не продадут. Дом этот заповедный, крепкий… по Высочайшему указу. Купцы миллион бы дали. Нравится тебе?.. Это – колыбель твоя, ты родилась здесь.

– Здесь?!.. – произнесла она недоуменно.

– Под этими елями играла… Видишь, в глубине, такая же решетка… там большой пруд и парк… купальни были… там тебя купали!.. Плавали лебеди…

– Лебеди?.. – повторила она, во сне.

– Жаль, закрыто. Старый дворник ушел на богомолье, ключи у соседского, но он не смеет никого пускать. Ну, в другой раз увидишь.

Даринька смотрела на темные в колоннах окна. Родилась здесь?.. Этого она не понимала.

– Ты спокойна, это хорошо.

– Но я не понимаю… ничего не помню… – шептала она растерянно.

– Как ты можешь помнить, отсюда унесли тебя малюткой… два года тебе было.

– Чей же это дом?..

– Твоего отца. Был. Узнаешь все. Теперь недалеко отсюда, в богадельню…

– В богадельню… зачем?..

– Нет, в богадельню после, а сейчас… Ну вот, плачешь… Все так чудесно!..

Она смотрела за решетку и плакала.

– Я тебе все сказала… ничего не утаила, что… незаконная… всегда за него молюсь… – шептала она, глотая слезы, – если бы он был… хороший!

– Он был хороший, знаю точно. Благородный, добрый…

– Да?!. Хороший?!.

– Твой отец был чистый, и это тебе скажут, кто его знал.

– Чи-стый?!. – воскликнула она, сложила перед собой руки и поглядела в небо.

– Если бы не злой случай, твоя мать была бы его женой и ты была бы тогда законная. Это точно. Пойдем…

Она стояла, глядела за решетку. Он повторил: «Пойдем». Вернулись к оставленной коляске. Виктор Алексеевич велел: «В Елохово!» Коляска покатила той же улицей. Сошли у церкви.

– Это Богоявления в Елохове. Здесь тебя крестили.

Вечерняя отходила. Храм был обширный – богатый, аристократический приход. Иконы в самоцветах, в винограде золоченом иконостас, тяжелые паникадила…

Даринька взяла свечки, пошла ко храмовому образу, под сенью, стала на колени. Предтеча, в коже, воздевал руки над Христом во Иордане.

В «записке к ближним» Дарья Ивановна писала:

«…Были в храме Богоявления в Елохове, где меня крестили. Не знаменательно ли: моя церковь – Богоявления Господня?!. В канун Богоявления Господня послано мне было вразумление, когда я, грешная вся, в наваждении соблазна, пролила крещенскую воду. В ночи на Богоявление даровано мне было знамение сна крестного. В утро праздника воспела я в светлом сердце песнь дня того: „Море виде и побеже, Иордан возвратися вспять“. Вспомнила тогда все в родимом храме, и свет, и трепет. И воспарил дух мой».

На выходе Даринька оглянула притвор и увидала в заломчике, чего искала: крестильную купель, накрытую ветхой пеленкой. Просила позвать трапезника или просвирню. Стояла в умиленном ожидании. Пришла старушка, открыла помятую оловянную купель и сказала, что купель старинная, до француза была, батюшка по рухлядным книгам знает. Спросила Дариньку:

– Вас, барышня, тут крестили, у нашего Богоявления? Ну, в самой этой, другой и нет. В самую эту и кунали. А теперь вон красавицы какие! Проживаете уже не здесь теперь?

– Нет, далеко… за Тулу.

Она опустилась перед купелью на колени и приложилась к закраинке. Дали просвирне рубль, и та все кланялась им, пока не отъехала коляска.