– Подарки не возвращают, – ухмыльнулся Фергюс. – Спрячь в карман.

От увлекательного спора нас отвлек вернувшийся ректор. С самым грозным видом он вырос перед нами и заявил, что мы вообще-то в центре внимания, как и священный кубок, по-прежнему стоящий к публике «кормой». И никто не может видеть выгравированные знаки стихий!

– Поверните! – процедил он.

Ничего не оставалось, как предъявить народу очищенную до блеска проплешину. В кляксе отразился яркий свет, на мгновение ослепивший главу академии. В прямом смысле этого слова. Ректор сощурил один глаз, и в этот момент рядышком бахнула визгливая медная тарелка. Мы дружно вздрогнули. Следом заиграла громкая и бодрая музыка, ознаменовавшая начало торжественной церемонии отбытия кубка к конкурентам. Никогда я не была так благодарна академическому оркестру, вовремя выкатившемуся из коридора.

Группа поддержки начала танцевать. Девушки в коротких юбках трясли бело-голубыми помпонами и выделывали такие штуки, что вне арены становилось неловко. Когда они принялись делать колесо, заставив зрителей дружно отхлынуть и освободить место, я покосилась на Фергюса. Тот рассматривал девчонок из-под полуопущенных ресниц.

– Возьми платочек, – сунула я ему тряпицу.

– Спасибо. – Увлеченный зрелищем, забрал он грязный клочок.

– Слюни подотри.

Фергюс в обалдении посмотрела на меня, потом на платок. Я довольно ухмыльнулась. Оркестр резко замолк. Болельщицы встали в игривую позу и хором прокричали:

– Эбрайн – лучшие!

Согласна. Полностью!

Ректор долго и вдохновенно вещал, как важен турнир по стихийной магии и всячески мотивировал народ на дальнейшие победы. Потом он объявил, что с трепетом в сердце наша академия передает кубок для будущих чемпионов.

– Уверен, в следующем году эта награда вернется в стены Эбрайна! – закончил он.

Студенты ответили на заявление бурными овациями. Немногочисленные представители Ашфорта встретили с меньшим энтузиазмом. Представляю, какие они начнут толкать речи, когда кубок доберется до их академии на другой стороне провинции.

– А теперь символ турнира Стихий отправляется в путешествие! – провозгласил ректор.

Оркестр бахнул медной тарелкой и резко заиграл бодрящий марш. Музыка длилась, все ждали, когда начнут переносить посудину, а рабочие никак не появлялись.

– Чего стоим? – обернулся ко мне ректор. – Берите с двух сторон и понесли. Вас уже мэр ждет!

В общем, мне выпала честь не только охранять священный приз, но еще его и таскать. Мы с Фергюсом схватились за элегантно изогнутые с двух сторон ручки и не особенно слаженно сняли кубок с постамента.

Народ отхлынул в разные стороны, пропуская нас к торжественно раскрытой парадной двери. Мы вышли на солнечную улицу к праздничной платформе, ожидающей водружение символа турнира Стихий и нас самих. Едва кубок был установлен на высокую подставку, как платформа начала магически преображаться. С одной стороны распустились иллюзорные бело-голубые цветы, с другой – красно-зеленые, как флаг Ашфорта, а из священной посудины вырвались языки пламени, символизирующие огненную стихию. От неожиданности я отпрянула и пошатнулась. Конечно, мне не раз доводилось следить за парадным провозом кубка, но раньше он не плевался пламенем.

– Нервишки шалят, девочка с бантиком? – лениво спросил Фергюс.

– Да, поэтому не беси меня, – охотно согласилась я. – Могу психануть и надеть кубок тебе на голову. И станешь мальчиком с кубком.

Пока вокруг платформы происходила суета: команда болельщиц выстроилась впереди самодвижущейся повозки, а оркестр бестолково метался позади, возле бортика нарисовалась Кристен Райн. Сверху ее выдающийся верхний обхват выглядел особенно эффектным.

– Айден! – позвала она, пытаясь перекричать царящий на площади гвалт.

Фергюсон моментально изобразил широкую ухмылку и присел. О чем эти двое ворковали, я не расслышала, но когда он выпрямился, в руках держал небольшой термос.

– Напиши мне, когда все закончится! – крикнула Кристен и послала воздушный поцелуй.

Наконец платформа тронулась. С нестройной музыкой и танцами мы покатились по мощеной площади к выезду из академии, а потом – по улицам города. Группа поддержки подогревала зрителей речевками, звонко брякала медная тарелка. Кто-то с балкона второго этажа высыпал прямиком на нас разноцветное блестящее конфетти. Казалось, в воздухе посреди мая закружился мерцающий на солнце снег.

Становилось жарко во всех смыслах. Хотелось расстегнуть верхнюю пуговицу пиджака, но я, как велели на инструктаже, радостно улыбалась до сведенной челюсти и не забывала приветственно махать рукой. К счастью, до особняка мэра оставалось проехать совсем немного, а после встречи с участниками турниров прошлых лет нас ждали портальный переход и отдых.

– Улыбаемся и машем, Фергюс, – проворчала я, опустив руку, и размяла ноющее от усердия плечо. – Люди смотрят.

– Ты стараешься за нас обоих, – лениво отозвался он, раскрутил крышку на термосе и сделал глоток. – Хочешь водички?

– Нет, спасибо.

– Я пытаюсь быть с тобой милым, девочка с колючками.

– Слышала, что Кристен Райн любит подмешивать приворотные капли, – не моргнув глазом, соврала я, и Айден подавился очередным глотком.

– Проклятье, Вайри! – выругался он, обтирая подбородок. – Могла раньше сказать?

– Не успела. – От его недовольного взгляда я снова заулыбалась, но теперь вполне искренне. – Не надо на меня пристально смотреть, мальчик с приворотом. Вдруг влюбишься?

– А я ведь знал, что ты превратишь эти два дня в кошмар, – вдруг усмехнулся он и закрутил злосчастный термос.

– Ты знал, что мы будем в паре? – удивилась я. – Так отказался бы ехать! Или настолько хотел покрасоваться, что опять кого-то по привычке подкупил?

– Сколько раз я должен повторить, что не подкупал судью? – разозлился он.

– Да неужели? Ты забыл? Я вас видела, а потом твоя команда внезапно выигрывает второй раунд. Чудеса, да и только!

– Может, мы, в отличие от Эбрайна, владеем воздушной стихией?

– Ага, – фыркнула я. – Тешь свое самомнение.

Словно отражая накал страстей, случившийся на праздничной платформе, кубок вдруг начал плеваться искрами, а потом из него повалил розовый дым, по всей видимости, символизирующий воздушную стихию. Клубы поднимались в воздух и превращались в пухленькие сердечки. Невольно мы оба запрокинули головы.

Мегресса Лоисса с довольным видом предупреждала, что в этом году для шествия по городу придумали кое-что особенное. Она едва не хлопала от радости в ладоши и загадочно закатывала густо накрашенные глаза. Похоже, это самое «особенное» мы воочию наблюдали.

– На меня уже действует приворот или это правда сердечки? – спросил Фергюс.

– Ну…

– Говоришь, Эбрайн умеет пользоваться воздушной стихией? – с иронией намекнул он, что мы со своей оригинальностью с треском провалились.

– Людям нравятся сердечки! – огрызнулась я.

Между тем благородный кубок прекратил дымиться, как паршивая алхимическая пробирка, и с гладкого дна внезапно начал бить фонтан. Струи принялись менять цвет под бодренькую, но не очень стройную музыку академического оркестра. На звонко ударившей медной тарелке наколдованная вода внезапно мигнула и с подозрительным шипением втянулась в гладкие стенки.

Пришла очередь стихии земли, и надо сказать, я большим напряжением ждала очередного сюрприза, но ничего не произошло. Кубок замолк. К особняку мэра, стоящему в центре города, мы подъехали без спецэффектов. Градоначальник ожидал нас, окруженный разношерстной компанией тех самых бывших участников турнира. Я подобралась и снова изобразила улыбку.

– Приветствую, молодые люди! – воскликнул мэр. – Вы краса и гордость магических академий и турнира Стихий!

Кто из нас с Фергюсом краса, а кто гордость, осталось неясным. Словно поддакивая мэру, кубок вновь ожил. Из него одновременно вырвались пламя и клубы дыма, а тонкая струя воды выстрелила в воздух и пронзила розовое сердце, как стрела. Следом вылез букет роз, превративший священный символ в цветочную вазу.

– Живописно, – с издевательской интонацией едва слышно прокомментировал Фергюс. – Никаких сомнений: Эбрайн лучшие.

 Еще понять бы, что со всем этим великолепием делать? Таких инструкций не поступало. Мы стояли и таращились на букет, букет гордо торчал, мэр с приклеенной улыбкой чего-то ждал. Неловкое молчание нарастало, и комплекс отличницы во мне требовал что-то предпринять, причем срочно!

В какой именно момент мне пришла идея совместить усатого мужчину в костюме, который плохо сходился на круглом животе, и этот пошловатый букет – не знаю. Почему я сначала сделала, а потом подумала – тоже, но совершенно точно обстановку я немного разрядила. Как могла… с другой стороны, всем известно, к каким последствиям приводит отсутствие внятного технического задания.

В общем, Фергюс остановить меня не успел, а может быть, просто не стал. Я вынула из кубка цветы и торжественно протянула их мэру.

– Лично от ректора академии Эбрайн! – придала весомость внезапному подарку.

Затянувшуюся паузу прервал оркестр академии – да будет его жизнь долгой и удачной. Всех благ участникам. Отвратительная тарелка, которую я ненавидела с первого курса, противно задребезжала, уши привычно заложило, момент стал максимально торжественным. Мэр принял букет, с которого капала вода прямиком на носки его дорогих замшевых ботинок. Надеюсь, это досадное недоразумение осталось заметно только нам двоим.

Оркестр отыграл веселенькую и очень давящую на мозги мелодию. Мэр все же кому-то сбагрил букет и сказал вступительное слово – примерно такое же унылое и нудное, как у нашего ректора. Я не слушала, ведь мое внимание привлекли они. Столы, выставленные для фуршета прямо на позитивно зелененький газон.

Небольшая полянка перед особняком мэра оказалась украшена соответственно случаю: в цветах города. На подстриженные в идеальные шары кустах были привязаны мелкие бантики. С веток старой благородной липы спускались крупные стеклянные сферы, мерцающие заметным даже на солнце голубоватым светом. На входе установили флаги двух академий и города. В общем, обстановка выглядела празднично-торжественной, а в воздухе витали такие аппетитные запахи, что невольно подводило живот и взгляд возвращался к фуршетным столам.

Я повернула голову и поняла, что Фергюс тоже загипнотизирован близостью еды. Только вот мы с ним являлись бесплатным приложением к этому проклятому кубку. Мэр закончил речь, победители прошлых лет (старшему из которых стукнуло семьдесят четыре) рассказали о своих впечатлениях и эмоциях от победы, и всех пригласили к столу.

А нас пригласили к кубку на постамент в центре лужайки! Что за несправедливость? Нет, формально есть нам никто не запрещал, но распорядительница настойчиво рекомендовала не отвлекаться, а то «мало ли что, уже случались прецеденты». Окажись мы с Фергюсом в чуть более теплых отношениях, можно было бы договориться и сбегать за канапешками и салатиками в маленьких симпатичных креманках по очереди. Но мы были для этого слишком горды, а Фергюс – еще и слишком нагл, поэтому он направился к столам сразу же, едва мы с кубком оказались одни.

– Ты куда? – возмутилась я.

Парень лишь сделал неопределенный жест рукой, причем в этом жесте мне почудился очень неприличный намек! Хотя допускаю, что тут сыграло мое предвзятое отношение.

Проследив, как он широким шагом приближается к столам, я прорычала сквозь сжатые зубы ругательство и ринулась следом. Если этот нахал не уйдет голодным, то и я обязана поесть! В конце концов, ничего же с кубком не случится за мое короткое отсутствие? Вокруг ведь взрослые приличные люди, вряд ли они начнут рисовать автографы на священном символе!

Я сосредоточенно кралась к ближайшему столу, в центре которого красовалась высокая пирамида из маленьких бутербродов. На каждом аккуратно лежало розочкой сливочное масло, а рядышком горкой возвышалась икра. Именно она манила меня нестерпимо. Я уже протянула руку и почти ухватила желанный перекус, когда рядом раздалось подозрительное: «Дзынь!»

Схватив бутерброд, я сунула его в рот, развернулась и едва не подавилась! Возле кубка царило оживление. Несколько мужчин разной степени немолодости – победители турниров былых лет, находившиеся, вообще-то, не в том возрасте, чтобы устраивать подобное, с азартом откупоривали бутылку игристого прямо рядом со снятым с постамента трофеем. Я догадывалась, что собирались делать престарелые стихийники. Они явно намеревались наполнить неприкасаемый кубок Стихий пенящимся напитком, словно это был обычный бокал, только большой!

Остатки бутерброда я проглотила не жуя и, как коршун, ринулась наперерез вандалам! Да что же им всем не дает покоя этот несчастный кубок?!

– За наши былые славные победы! – радостно воскликнул семидесятичетырехлетний пакостник, с силой тряхнув открытой бутылкой.

Игристая пена брызнула во все стороны, но дедок силился направить пенящийся поток прямиком в зияющую чашу кубка.

– Нельзя! – завопила я, бросаясь между ним и трофеем.

Резвый старик испуганно подпрыгнул, и струя шампанского рванулась вверх, сменив траекторию. Кубок был временно спасен, но мой парадный белый пиджак оказался на линии огня! Ледяная магия вырвалась из моих пальцев даже быстрее, чем я успела полностью осознать ситуацию. Струя пены замерзла прямо в полете, превратившись в причудливую, переливающуюся на солнце абстрактную скульптуру. По цепочке бутылка в руках вандала покрылась инеем. Однако до меня долетело несколько капель и на воротнике пиджака остались влажные неряшливые пятна. Я не сдержала тихого ругательства.

– Во как! – охнул престарелый хулиган, когда замороженная волна рухнула на травку и раскололась тающими осколками.

– Ты бы им еще «фу!» крикнула, – раздался рядышком издевательский комментарий.

Напарник стоял с тарелкой, полной еды, и что-то жевал. Судя по довольной мине, очень вкусное. В глазах искрилось веселье. Только я открыла рот, чтобы выдать какую-нибудь уместную гадость, как проворные дедки, оправившись от первого шока, споро подставили кубок под другую бутылку.