– Вы говорили – маленькая квартира, а мне кажется, такая большая.

– Когда мы вселились, нас было шесть человек. В одной комнате жили четверо, в другой комнате – Константин Георгиевич с мамой. Не так уж удобно. Сюда в гости к Константину Георгиевичу приезжал знаменитый американский поэт Роберт Фрост. На вопрос, с кем бы ему хотелось познакомиться в СССР, Фрост ответил: с Хрущевым и Паустовским. Он был уже очень стар, с трудом передвигался и нуждался в сопровождении. За ним следом всюду ходили семеро человек – один все время вокруг него суетился, другие шесть записывали за классиком буквально каждое слово. После этого в Америке вышла толстенная книга «Роберт Фрост в России». Две главы посвящены Паустовскому. Оказалось, что больше всего Фроста поразило отсутствие одинаковых стульев в нашей столовой, часть из которых мы по такому случаю одолжили у соседей снизу. Вторым потрясением для Фроста стало то, что, когда закончился обед, его не пригласили пить кофе в гостиную. Мама просто сменила скатерть и подала кофе на тот же стол. «Сколько у вас комнат?» – спросил тогда Фрост. Мама, которая жаловаться не любила, ответила гордо: «Две комнаты!» Тот в ответ выдал банальную фразу: «Искусство требует жертв». А с Константином Георгиевичем у них получился очень смешной разговор. Фрост, видно, пролистал «Повесть о жизни», там ведь два тома – так быстро не прочтешь. Но что-то запомнил. И вступил с Константином Георгиевичем в борьбу – у кого более фантастическая юность. «Я тоже ездил на подножках поезда!» – с вызовом сообщил Фрост. «А я не только на подножках, – говорит Константин Георгиевич, – но и на крышах поездов ездил!» Во время гражданской войны это было обычное дело, все ездили на крышах поездов. Фрост признал себя побежденным.

– Кто были ваши соседи здесь?

– Во всем подъезде, кроме нас, крупные ученые, академики. В соседнем подъезде жили Твардовский и Уланова, которая потом переехала в более просторную квартиру в этой же высотке. Когда Константин Георгиевич уже болел, нам предложили переехать в пятикомнатную квартиру, но в другом доме. Мама тогда решила, что новый переезд нам уже не поднять.

– До этого Паустовский жил в писательском доме в Лаврушинском переулке с Валерией Валишевской.

– Да, он ей все оставил – и квартиру в Лаврушинском, и большую дачу в Переделкине. Развод был чудовищный, фантастический по своей чудовищности. Она не отдавала ему даже носильные вещи. Константин Георгиевич пришел к маме летом, а потом наступила осень. Денег нет, одежды нет, выйти на улицу не в чем. Константин Георгиевич позвонил бывшей жене и сказал, что он кого-то пришлет за теплой курткой, на что Валерия ответила: «Разве ты забыл, ты это подарил Серому». Серый – это ее приемный сын. Что бы Константин Георгиевич ни просил, какую-нибудь книгу или что-то еще, звучала одна и та же фраза: «Ты разве забыл, ты подарил Серому».

Развод длился три года. Алеша родился, когда мама с Паустовским еще не вступили в официальный брак, так что Алеша незаконнорожденный. Он появился в 1950 году, а Константина Георгиевича развели с Валишевской в начале 1953-го. После раздела имущества Паустовскому достались его письменный стол и книги, то есть то, чем он зарабатывает на жизнь, – есть даже какой-то термин специальный, когда человеку присуждают его орудие труда, – если ты сапожник, то это молотки, гвозди, колодки. Писателю присудили стол и книги. Валишевская собрала книги, Константин Георгиевич отправился за ними в Лаврушинский переулок с близким другом моей мамы – актером Михаилом Астанговым. Ему вынесли упакованные книги, он, конечно, ничего не проверял, а уже дома обнаружил, что вместо поэзии Серебряного века в первых изданиях, там всякая макулатура.

Когда Константин Георгиевич пришел за теплыми вещами в первый раз, его и вовсе заперли в квартире. Я к тому времени к нему уже очень привязалась, полюбила его. Поэтому, когда он к вечеру не пришел домой, спросила у мамы: «А где же Константин Георгиевич?» Мама тихим, спокойным голосом ответила, что, наверное, он уже никогда не придет. Я была девочкой впечатлительной и стала рыдать. Мама как отрезала: «Пошла вон!» Сама не плакала. Она вообще не плакала. Когда Константин Георгиевич умер, не проронила ни одной слезы. Я все время рыдала, а она – нет, только смотрела на меня с ненавистью. Врач тогда сказал, что это страшно опасно – совсем без слез, надо обязательно заставить Татьяну Алексеевну поплакать, иначе она совсем расклеится, заболеет и станет инвалидом.

– В тот раз мама решила, что он пришел в дом Валишевской и понял, что ошибся и должен остаться?

– Да, решила, что он не вернется. А Константин Георгиевич не пришел, потому что его не выпускали. У Валишевской с сыном от первого брака родился безумный план, о котором мне мама рассказала уже после смерти Константина Георгиевича. Они купили билеты на поезд, который едет на Дальний Восток, и хотели увезти Паустовского. Поездка тогда занимала одиннадцать или двенадцать дней в одну сторону. Не представляю, как они собирались вести его по вокзалу. А Константин Георгиевич, как он потом рассказал, оказавшись взаперти, на второй или третий день своего заточения решил выброситься из окна, ведь его никуда не выпускали даже из комнаты. Он вообще был человеком нервным, а тут совсем довели. Выглянул в окно, оценил высоту этажа и расхотел сводить счеты с жизнью. Тогда он написал маме записку с нашим адресом, завернул в нее что-то тяжелое и выбросил в окно. И представляете, какой-то мужчина записку нашел и принес маме на улицу Горького. Мама прочла, вызвала Астангова – он был самым высоким из всех ее приятелей – и отправила его в Лаврушинский переулок. Астангов не мог поверить в происходящее: «Таня, ты все придумала, этого не может быть!» Тогда мама показала ему записку. Темпераментный Астангов рассвирепел и тут же бросился в Лаврушинский. Он буквально ворвался в квартиру, забрал Константина Георгиевича и привел к нам. Паустовский после этого больше никогда не общался с Валерией Валишевской.

– А как начиналась семейная жизнь мамы и Константина Георгиевича?

– Он пришел к маме, когда у нас была комната в четырнадцать с половиной метров. Там еще жили бабушка и я. А через год родился Алешка, их с мамой сын. Бабушку отгородили шкафом, а я спала под столом. Стол был старинный, с ножкой посередине, поэтому спать можно было только изогнувшись полукалачиком. Алешка, естественно, жил в коляске, для детской кроватки не нашлось бы места. Ночью для того, чтобы выйти в уборную, его требовалось сначала вывезти в коридор. А спал он очень тихо, в отличие от других мальчиков, которые всегда орут. Но стоило вывезти коляску, Алешка тут же просыпался, разевал рот и начинал орать безумно. Я поражалась, как у ребенка рот может быть больше лица.

– Это на Тверской где-то?

– Да. Дом 28. Мама въехала в него перед самой войной, в начале 41-го года, а потом туда попала бомба. Дом тут же стали ремонтировать. Сталин дал распоряжение – немедленно восстанавливать разрушенные дома в центре города. С Тверской я уехала в эвакуацию в Чистополь, куда отправляли писательских жен и детей. В их числе – новая папина жена с маленькой дочкой. Мама ей меня и поручила. А сама осталась в Москве со своим тогдашним мужем киноведом Михаилом Шнейдером, который болел туберкулезом.

Всех молодых, кто оставался в столице, заставляли дежурить на крышах во время бомбардировок. Мама была звеньевой, или как там это называется. Другими словами, руководила группой товарищей, которые так же, как она, тушили зажигалки на крыше одного из домов. Поскольку дом был большой, к нему приставили офицера, чтобы следил за ночным дежурством. Офицер сразу стал ухаживать за мамой. В одну из ночей мамина бригада спустилась с крыши, чтобы погреться на заднем дворе, а мама с офицером вышли покурить на передний двор с фонтаном. В этот момент в дом попала бомба, и все, кто оказался на заднем дворе, погибли. А они стояли и курили. Вдруг на какой-то дикой скорости прямо над ними в бреющем полете возник немецкий самолет, уже пойманный лучом прожектора. Мама не видела лица летчика, но видела его очертания. Он пустил по ним очередь из автомата, и представляете, одна из пуль попала между мамой и совершенно обалдевшим офицером. Чудом остались живы.

– Когда Татьяна Алексеевна познакомилась с Паустовским?

– В 1938 году в Ялте, куда мама вместе с отцом, уже будучи с ним в разводе, приехала встречать Новый год в Дом творчества писателей. Папа обожал Ялту, а Паустовский вообще считал Крым центром своей духовной жизни. Последние пятнадцать лет он проводил там все зимы. Половину зимы с ним находилась мама, на вторую половину приезжала я. Из-за этого я разошлась со своим первым мужем, у меня на него не находилось времени, меня все время куда-то отправляли.

– А вы не могли протестовать?

– Нет, не могла.

– Потому что понимали, кто он, или просто такой характер?

– Нет, у меня характер дай бог, но у мамы – дай бог три раза. Мама совершенно Железный Феликс. Я ее слушалась, как какой-то агнец, всю жизнь. Никогда не могла ей сопротивляться, она меня лупцевала полжизни. Так, несколько раз что-то вякала в ответ. Однажды, я уже замужем была за Андреем Волконским, мама стукнула меня по спине. Я так растерялась, говорю: «Мама!» А она так стала хохотать и больше никогда уже руку не поднимала.

Гости к ним с Константином Георгиевичем приходили почти каждый день, и мама вечером меня вызывала – должен же кто-то чай подавать, бегать туда-сюда на кухню. «Мама, у нас у самих гости», – пыталась сопротивляться я. «Какие у вас могут быть гости, – отмахивалась мама. – У нас сегодня Шкловский!» Начинала перечислять какие-то другие имена: «Это такие люди интересные, ты никогда в жизни таких людей больше не встретишь». Хотя у нас с Андреем тоже собирались интересные молодые художники и композиторы, которые потом стали очень знаменитыми.

Андрей блестяще знал всю современную западную музыку. Из консерватории его выгнали за то, что начал писать атональную музыку – первый в нашей стране, никто вообще не знал, что это такое. Он увлекался абстрактной живописью, модерном, играл на органе и клавесине. Имел самую лучшую в Москве коллекцию пластинок классической музыки, в том числе барочной. Недаром потом организовал ансамбль «Мадригал», который исполнял только барочную музыку. Даже сын Шостаковича приходил к нам переписывать пластинки.

– Расскажите о вашем доме на Котельнической набережной. Вы ведь въехали одними из первых, когда только закончилось строительство?

– Да. Вообще этот дом принадлежал Берии, он строил его для своих сотрудников, потому квартиры были оборудованы подслушивающими устройствами. Но потом, в 1953-м, умер Сталин, расстреляли Берию, и вместо кагэбэшников и крупных номенклатурных работников в высотку на Котельнической набережной стали селить деятелей культуры. Здесь же, на нашей верхушке, находилась главная радиоглушилка Москвы – ничего нельзя было поймать. Я в молодости увлекалась джазом и каждую ночь в 12 часов старалась слушать программу из Америки, но вместо джазовой импровизации из приемника раздавалось только шипение. Первое, что сделала мама, когда въехали сюда, заложила кирпичом очень красивые вентиляционные решетки. Ей казалось, будто подслушивающие устройства спрятаны именно там. В квартире стало дико душно, и духота эта сохраняется по сей день.

– Была ли у вас помощница по хозяйству?

– Мы долгие годы держали домработницу. Константин Георгиевич ее не выносил, называл «лагерная баба», потому что сразу раскусил ее. Но мама продолжала ей платить, считая, что какого-нибудь осведомителя подошлют в любом случае, так лучше знать наверняка, что это за человек. Эта Марина была родом из Украины, санитаркой прошла всю войну, потом поступила в бюро по обслуживанию иностранцев, где прошла специальные курсы, в том числе и поварские. Сначала жила на даче у Молотова – там было 26 человек прислуги и среди них она. Потом ее перевели к Ивану Михайловичу Майскому, он во время войны был послом в Великобритании. Майский, который к тому моменту уже вышел на пенсию, понимал, кто такая эта Марина, и мечтал от нее избавиться. В конце концов, ему удалось сбагрить Марину Илье Эренбургу. Эренбург тоже довольно быстро понял, что новая помощница по хозяйству сотрудничает с органами. Когда мы однажды гостили у Ильи Григорьевича на даче и мама стала жаловаться на текучку домработниц, Эренбург тут же воскликнул: «У меня есть потрясающая». И не обманул, Марина действительно была потрясающей – умела все. Когда Константина Георгиевича не стало, мама уже не могла ей платить. Домработницу уволили. Она тогда устроилась к каким-то немцам, которые здесь жили. Но к нам все равно заходила: «Халочка, давайте пить кохфий». Все, что мы с Володей Железниковым, моим последним мужем, купили – первый холодильник, первый телевизор, диван, кресло – на все занимали деньги у Марины.

– Говорят, что этот дом строили заключенные и на верхние этажи охранники не поднимались, боялись, что их сбросят.

– Вы знаете, когда мы въехали, тут был настоящий концлагерь. Дом строили немцы, но немцев отпустили в 1950 году, а сюда привезли русских заключенных. Под нашими окнами проходил огромный забор с вышками, на которых стояли вертухаи-автоматчики.

Однажды мой Володя в очередной раз лежал в глазной клинике у Федорова, ему там тысячу операций сделали. Он всегда старался, чтобы его в одноместную палату определили. Один раз попал в двухместную. На соседней койке какой-то мрачный тип лежал. Как-то я пришла навестить Володю, и его сосед из нашего разговора понял, что мы живем на Котельнической. Говорит вдруг: «А вы знаете, я связан с этим домом. Я был главным инженером во время строительства». Сказал, что никогда не поднимался на верхние этажи, потому что сбрасывали всех. Володя так обалдел: «А как же – не могли поймать, наказать?» Он ответил: «Это было невозможно».

– Когда все только начиналось и Константин Георгиевич переехал к вам в те 14 метров на улице Горького, вы не замечали трудностей? Когда такая любовь, ничего не замечаешь?

– Почему не замечали? Плохое очень даже замечали. Мама, помню, один раз вскочила посреди ночи, часа в три-четыре, и говорит: «Костя, одевайся, пойдем напротив!» Он говорит: «Куда?». А там напротив находился магазин «Грузия». И в этом же доме тогда жил Фадеев. «Пошли к Фадееву, сейчас я его разбужу, – маме было нипочем, – приведу в нашу квартиру и покажу, как живет Паустовский». Константин Георгиевич, конечно, никуда не пошел.

– Квартира на Котельнической для вас – дворец был после 14 метров.

– Дворец, но страшно неудобный. В той комнате жили Алеша, нянька, бабушка и я. Все совсем разные люди, каждый со своим режимом, со своими потребностями. Бабушка вставала в 4 часа утра, тогда же у Константина Георгиевича начинался приступ астмы. Он должен был пойти на кухню пить горячий чай, как сам это называл, «раздыхиваться». А кухню уже захватывала бабушка. Приходила туда в каком-то страшном неглиже и начинала там шуровать.