Андрей Алексеевич стоял за стеновой панелью, отделявшей тайную нишу от кабинета матери. Когда-то она сама привела его туда и сказала внимательно слушать всё, о чем будут говорить вельможи. Позже они разбирали с ней самые противоречивые и неоднозначные случаи на совещаниях, используя их в качестве практических занятий по управлению империей. Он уже давно вырос и сам частенько проводил совещания, но всё же иногда пользовался возможностью послушать, о чем велись разговоры в кабинете матери.

Поэтому сейчас он всеми силами держал себя в руках, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Внутри всё кипело. Феникс, обитающий внутри, рвался на свободу на волне эмоций. Он требовал действий, немедленной реакции на слова, которые он только что услышал.

Счёт помогал. Безразличные цифры, нанизывающиеся одна на другую, не давали сделать поспешных выводов и позволяли тормозить первые, самые опасные звериные реакции.

Сорок пять… сорок шесть…

Мать говорила о князе Угарове так, будто он был врагом. Будто спасение её жизни, возвращение ей возможности говорить — это пустяки. Будто победа на Верещице, где Угаров своими руками держал щит, прикрывая позиции, ничего не стоила. А защита Черноморского побережья, где его невеста привела на помощь морское чудовище, а твари Угарова уничтожили пятёрку замаскированных дирижаблей, — не имела значения.

Шестьдесят три… шестьдесят четыре…

Он слышал голос дяди — спокойный, твёрдый, разумный. И голос матери — надломленный, истеричный, полный какой-то неправильной, нездоровой страсти. «Выгрызать место под солнцем» — так сказал дядя. Андрей знал, что это правда. Мать всегда была такой. После смерти отца эта черта стала только сильнее. Всеми правдами и неправдами Мария Фёдоровна изворачивалась, но берегла трон для сына.

Восемьдесят один… восемьдесят два…

Андрей понимал её, помнил, как она горько плакала у праха отца, а после из слёз и горя родилась другая женщина: расчетливая, подозрительная, готовая идти по трупам ради своих детей. Когда защита в лице супруга-императора исчезла, Марии Фёдоровне пришлось измениться. Поэтому отчасти Андрей понимал опасения матери. Слишком сильный центр влияния, сосредоточенный в одних руках, — это угроза для династии. История знала примеры, когда верные вассалы становились опасными конкурентами. Когда те, кто спасал, начинали диктовать условия, и благодарность превращалась в зависимость.

Девяносто пять… девяносто шесть…

Но в данном конкретном случае опасения матери перешли в паранойю. Это могло испортить отношения с людьми, которым Пожарские были обязаны очень серьёзно: начиная от спасения самого принца и императрицы, возвращения ей возможности говорить, заканчивая разрешением патовой ситуации с вассалитетом мольфаров. Победы как на Верещице, так и на Черноморском побережье тоже добывались совместно, и принцу неприятно было признавать, что его вклад в них был минимален.

Сто.

Андрей выдохнул. Зверь успокоился, свернулся в глубине сознания, готовый ждать. Принц покинул тайную нишу, прошёл в свой кабинет и только там позволил себе сесть в кресло, прикрыв глаза.

Чтобы там ни говорила матушка, у принца на всё происходящее были собственные взгляды.

Отец всегда говорил, вспоминая одного из древних латинских полководцев: необходимо разделять и властвовать. Но если все понимали это как разделение врага и уничтожение его по кусочкам, то сам Андрей зачастую понимал это иначе. Как разделение личного и политического. Как разделение рационального и надуманного.

У матушки с этим было сложно. Но принц не мог не признать: она готова была зубами выгрызать для него место под солнцем. Возможно, это и наложило некоторую деформацию на её личность. После смерти императора Австро-Венгрии фраза «выгрызать» стала далеко не фигуральной.

Но в отношении Угарова Андрей Алексеевич имел собственные резоны.

Да, столь сильный центр влияния мог сподвигнуть некие силы сменить ослабевшую династию Пожарских на кого-то посильнее. При этом недавняя слабость рода Угаровых вполне могла бы послужить основой для дальнейших манипуляций и управления ими.

Андрею подобное было не нужно.

Он вполне доверял искренности клятвы Угаровых. Видел в глазах Юрия то, чего не замечала мать — не расчёт, не выгоду, не желание возвыситься. Там была усталость. И было то, что принц называл для себя «чувством долга перед теми, кто рядом». Угаров не искал власти. Он просто делал то, что считал правильным. И делал это хорошо.

Вознаградить Юрия ему хотелось по достоинству. И речь сейчас шла не о землях, артефактах, деньгах или должностях. О нет.

Андрей поднялся, подошёл к сейфу, спрятанному за старинным портретом деда. Приложив печатку с магическим оттиском силы, он провернул ключ и откинул тяжёлую крышку. Принц извлёк из тайника папку с документами, что были подписаны им ещё до срыва и отправления в Карпаты, но так и не дождавшиеся подходящего времени, чтобы быть переданными адресату.

Сейчас, в свете вероятного обручения Юрия с альбионкой, этот подарок заиграл совершенно иными красками.

«Что ж, — подумал принц, закрывая сейф. — Теперь и повод есть, и время».

Он вышел из кабинета, на ходу отдавая распоряжения охране. До вечера, когда был назначен совет оборотней по его вопросу, у Андрея Алексеевича стихийно образовался выходной. Поэтому наследник престола не стал отказывать себе в удовольствии навестить бывшего камер-юнкера, заодно имея возможность ещё раз увидеть Шанталь.

К голландке нужно было присмотреться, если он и дальше планировал следовать собственным планам.

Поборов первое желание отправиться в одиночку, под артефактом иллюзий и смены внешности, принц всё-таки вызвал охрану. Четверо гвардейцев в штатском, двое в форме, карета с императорскими вензелями, которую он, правда, приказал заменить на обычную, неприметную.

— Во дворянский квартал, — бросил он кучеру, усаживаясь в экипаж. — К особняку Угаровых.

Карета тронулась. За окнами проплывали улицы столицы. Андрей бездумно скользил по ним взглядом, размышляя о том, что мать, вероятней всего, разрешила бы силовую напряжённость внутри империи браком, либо Угарова с Елизаветой, но та слишком мала, либо Андрея с Эльзой. Вполне вероятно, что Эльза со своим лекарским даром вполне могла бы выносить и огненного феникса, но та же Шанталь усилила бы как оборотнический потенциал Пожарских, так и стихийный.

«В любом случае, если уж Угаровы переросли статус вассалов, — подумал принц, — то их нужно переводить в разряд союзников, которым можно доверять. Тем более, что Угаровы когда-то были ярлами, равными Пожарским, по одним им известным причинам покинувшими родину».

* * *

Альфред Зисланг приходил в себя медленно, с трудом возвращаясь из тяжёлого, липкого забытья.

Голова раскалывалась так, будто по ней били кузнечным молотом. Каждый удар пульса отдавался в висках тяжёлым, болезненным гулом. Глаза жгло, словно в них насыпали песка. Веки были словно налиты свинцом, и каждое их открытие стоило неимоверных усилий.

Он лежал на узкой, жёсткой койке, в каюте, которая казалась одновременно знакомой и чужой. Пахло деревом, лаком и тем специфическим запахом, который бывает только на дирижаблях: смесью газа, смазочных масел и старой обшивки.

Альфред с трудом оторвал голову от подушки, огляделся. Никого. Каюта была пуста, только его вещи — аккуратно сложенный сюртук на стуле, саквояж в ногах койки, пустой стакан на столике у иллюминатора.

— На какого демона… — выругался он хрипло, проводя ладонью по лицу.

Память возвращалась обрывками. Образы всплывали перед глазами, сменяя друг друга, не желая выстраиваться в хронологию.

Вот Зисланги все собрались на небольшом совете после получения письма. Двух писем, если быть точным. Одно пришло через Тамас Ашрам, второе — по дипломатической почте, и оба от его дочери Шанталь.

Она писала, что её похитили для участия в отвратительном эксперименте, она едва не умерла, но князь Угаров её спас и даже вылечил. И что стоимость спасения и лечения обошлась в целую тушу ледяной виверны. Ещё тогда у Альфреда такая цена царапнула сознание, но возмущение отца не дало сосредоточиться на этой мысли. Альфреду неприятно было осознавать это, но он вынужден был признать, что если бы перед Зислангами стоял выбор: жизнь Шанталь или целая туша ледяной виверны, ему, Альфреду, бы просто сказали: «Родишь себе еще одну дочь!» Ценность Шанталь в семье была невелика.

Так бы случилось, если бы Шанталь не сделала приписку, что по утверждению Угарова, у неё объявилась некая магическая сила, с которой князь обещал её научить обращаться.

Вокруг стола разгорелся горячий спор с таким накалом страстей, что Альфреду казалось, ещё минута, и он с отцом схватятся не на жизнь, а на смерть.

Сам Альфред считал: необходимо встретиться с князем и поговорить. Угаров не казался ему ни самодуром, ни наглецом. Скорее, вполне дипломатичным и договороспособным аристократом, пусть и крайне молодым. Такие люди ценят репутацию. С ними можно договориться, найти компромисс.

Отец, герцог Алард, думал иначе.

Он стоял на том, что упоминание стоимости спасения Шанталь — туши ледяной виверны — есть не что иное, как плевок в лицо герцогскому роду. По положению они были равны. А уж по признанию самого герцога… упоминание туши виверны было лишь для того, чтобы ткнуть Зислангов в бедность и заставить отказаться от собственной представительницы.

— Да даже принцессу Голландскую не оценили бы стоимостью туши виверны! — метал громы и молнии Алард. — Цена задрана специально! Это вызов!

Альфред остался в меньшинстве. Он видел, как разгораются глаза отца, как остальные кивают, соглашаясь с каждым словом герцога. Он пытался возражать, но его голос тонул в хоре тех, кто уже принял сторону Аларда.

Он надеялся, что утром сможет продолжить разговор. Уговорить отца не ломать дров, не действовать сгоряча. Особенно на чужой территории, малыми силами, без поддержки и прикрытия.

Но, судя по тому, что сейчас Альфред находился в одиночестве в каюте дирижабля, ничего у него не вышло.

Последнее, что он помнил — это разговор отца с ближниками. Алард сидел в кресле, стиснув подлокотники так, что побелели костяшки, и говорил о том, что нужно найти равноценную особь для обмена на Шанталь, что Зисланги не позволят собой торговать. Что они покажут русским выскочкам, с кем те имеют дело.

А потом — провал. И вот теперь он здесь, в каюте, один, с раскалывающейся головой и ощущением, что он проспал нечто очень важное.

Альфред с трудом поднялся, подошёл к иллюминатору. За стеклом шумел воздушный порт. Значит, они уже прибыли в столицу. А его опоили намерено, чтобы он не мешался. В памяти с трудом всплывали подробности о роде Угаровых. Достойных для обмена представительниц в нём было лишь две: княгиня Угарова, с которой у отца были старые счёты, и княжна Эльза, юная лекарка. Кого же отец выбрал своей целью?

Альфред стукнул кулаком по косяку иллюминатора.

— Успею, — сказал он себе, чувствуя, как злость пробивается сквозь боль и слабость. — Я должен успеть.

Он начал одеваться, торопливо, путая пуговицы, проклиная непослушные пальцы. Где-то в груди разрасталась тяжёлая, свинцовая уверенность: его семья собирается сделать глупость. Огромную, непоправимую глупость.

* * *

Пришлось попросить Шанталь обождать с разговором. После ухода Мясникова мне необходимо было пообщаться с Войдом. При этом я провалился в собственное Ничто, и выглядело это словно я задумался. Между тем с Войдом, нынче проживающем в теле горга, у меня состоялся преинтереснейший разговор.

— Что ты знаешь о происходящем со мной?

Войд какое-то время помялся, а после принялся рассказывать:

— Всё дело действительно в магии Рассвета. Человек, изначально не обладавший ею и пытающийся ею пользоваться, обречён на смерть. Рано или поздно. Чем большими объёмами он оперирует, тем скорее умирает.

— Что-то как-то не сходится, — честно возразил я Войду. — Когда мы боролись с элементалем, ещё тогда я должен был сдохнуть к демоновой матери, ведь произошёл некий взрыв магии Рассвета, из-за чего мой источник и закостенел.

— А ты не думал, что ты в тот момент был в животной ипостаси горга с повышенной сопротивляемостью магии? Именно поэтому тебя не развеяло на мелкие частицы.

— И всё равно не понимаю.

— А что тут понимать? Представь, что от прохождения через твои энергетические каналы хищной магии у тебя начинает распадаться тело. Судя по всему, когда ты пропустил через себя чересчур большие объёмы, то, что ты принял за ожог и жжение, было как раз-таки рассеиванием твоего тела, тленом, или называй это как хочешь. Организм просто моментально истлевает: осыпаются мышцы, кожа, волосы, ногти. Последним рассыпаются кости. И я могу предположить, что, судя по пятну у тебя на груди, твоя внутренняя сущность сделала единственное возможное, что могла на тот момент: она возместила отсутствующую твою собственную кожу на шкуру горга. Поставила такую заплатку, чтобы ты не сдох с дыркой в груди.

Выходило, что горг защищал меня даже после смерти при использовании магии Рассвета.

— Но я и до этого испытывал жжение от использования магии Рассвета, а подобное от перенапряжения испытал только недавно.

— Ну вот тебе и предупреждение, — отозвался Войд.

Или лучше всё же обращаться к нему, называя Альбом?

Послышался грустный смешок, ведь моему астральному подселенцу легко удалось подслушать мои мысли.

— Понимаешь ли, у нас стоит запрет на всё, что связано с прошлым. Я и этого-то не должен был тебе говорить. Вероятно, за это последует наказание. Рассвет — очень ультимативная магия, не хуже твоей Пустоты. Хищная, способная пожрать чуть ли не любую из имеющихся здесь. Она даёт тебе большие возможности, но и плату берёт соизмеримую. С её помощью можно было двигать горы, осушать моря, будить вулканы и даже альбионка твоя не была бы нужна. Другой вопрос, что делалось это всё не на голом собственном ресурсе, а на заёмных источниках энергии. А они были настолько велики, что могли сжечь моментально. Ты же, судя по всему, работаешь на собственном, поэтому и процесс у тебя замедленный, происходит вспышками.

— Откуда ты столько знаешь про Рассвет?

— Когда-то я, как и ты, не был носителем этой стихии, но научился ею пользоваться. Да так виртуозно, что жил очень долго. Но для того, чтобы выжить, я сжигал в топках Рассвета двойников, вроде тех, которых ты создал при войне со Светловым. Технология у нас была разная, а принцип работы одинаковый. Ты отправлял в бой собственные овеществлённые иллюзии, отвлекая внимание, я же отправлял в бой собственных двойников для того, чтобы не сгореть самому во время использования Рассвета.

— Но мои двойники если и имели возможности к магии, то очень ослабленные. Твои же, судя по всему, вполне могли заменять тебя.

— И да, и нет. Здесь важен момент тонкой отладки, обкатки. Ты всё делаешь интуитивно, у нас же происходила тонкая настройка нейропроводимости, и импульсы, ощущаемые двойником, полностью передавались нам. Мы ощущали всё то же, что и он, а он умел почти всё то же, что и мы. Именно поэтому потеря его была равносильна настоящей смерти. Примерно то же самое ты чувствовал, когда убивали твоих двойников или когда потерял две трети роя. Сенситивный шок.

— Так это твоих рук дело? Алхимия?

— Ну, скажем так, я приложил к этому руку или лапу, — не стал отпираться Войд.

— А ты можешь обучить меня магии Рассвета? Хотя бы тем приёмам, которые ты знал?

Войд снова расхохотался.

— Боги, ирония судьбы. Кто бы знал? Тот, кого я всем сердцем ненавидел, но хотел учить, плюнул и отказался от подобной участи. Зато кое-кто другой сам приходит и просит о помощи. А я теперь её не могу оказать. Понимаешь ли, Юрий, то, что тебе сообщил брат, в общем-то, очень усечённая база, однобокая выжимка по магии Рассвета. Я же изучал эту грёбаную магию тысячелетиями, сотнями тысяч лет, и, поверь мне, мои изыскания лежат в одном месте где-то под большим… даже не амбарным замком, ибо половина из этого…

Он резко оборвал свой разговор, захлопнув пасть.

— Что-то я разболтался. В общем, не могу учить. Если возьмусь, то мою душонку развоплотят, и на перерождение я уже не отправлюсь. Наказания, они такие наказания. Поэтому, увы и ах, кое-что рассказать я тебе могу вскользь, а кое о чём придётся умалчивать.

— Спасибо и на этом, — поблагодарил я Войда, или Альба. — А алхимию на случай сенситивного шока я бы произвёл с запасом. Полезная штука.

— Если женишься на альбионке, она тебе в принципе не понадобится. Это сама по себе ходячий источник энергии. Та ещё батарейка: может в себя принять неимоверное количество, трансформировать, поделиться. Так что на твоём месте эту девицу я бы уговаривал всякими способами-таки вступить с тобой в брак. Но, с другой стороны, альбионка для тебя всё равно что пороховая бочка с зажжённым фитилём.

— Ты о чём?

— Ну, все мы так или иначе в этой жизни, да и в предыдущих, отчасти отрабатываем собственное наказание. Что же касается её, она ещё не умирала и слабо осознаёт некоторую безвыходность собственного положения в этом мире.

— Так-то она богиня. Предполагаю, что её эти ограничения могут и не коснуться.

Войд расхохотался.

— Поверь мне, то, что она считает себя богиней, никак не соотносится с действительностью. Я, знаешь ли, тоже жил едва ли не дольше, чем она, и тоже абсолютно заслуженно считал себя богом. Подобное самомнение развращает. Сила развращает. И альбионка для тебя может стать как источником поддержки, так и источником огромных проблем. Она лишь в начале пути развращения. Если сможет себя сдержать, будет толк. А если нет, то ты вполне можешь стать свидетелем чьего-то падения с пьедестала собственной божественности. А падать больно, я знаю по себе. У каждого из нас свой урок. Даже у тебя. Но только если я, или Инари, или тот же Кхимару вполне осознаём свои, то тебя ещё вполне может ждать сюрприз, как и Эсрай. Подумай как-нибудь на досуге ещё и об этом.

На этом горг ушёл в темноту, оставив меня одного.

И вот выходило, что, как ни странно, но Войд сейчас понимал мою проблему с Рассветом гораздо больше, чем кто-либо. И раз уж он не мог рассказать о себе сам, то нужно было каким-то образом вытрясти информацию из Динары Фаритовны, если уж она оказалась одной из современниц Альба Ирликийского.

Необходимо было понимать и то, что постоянное использование магии Рассвета грозило мне в конце концов превратиться из человека в прямоходящее нечто, с которым при всём желании ни одна женщина, даже богиня, не стала бы жить. Я теперь понимал, о ком написали сказку «Красавица и Чудовище».

Хотелось бы в будущем каким-то образом дозировать использование магии Рассвета, но маячившая на горизонте битва с Таджем ставила крест на подобных мыслях.

От дальнейших размышлений меня отвлекла всплывшая по мыслесвязи с Василисой картинка, где уже знакомые водяные змеи взяли в кольцо карету в дворянском квартале, а с неба камнем вниз ринулись наши химеры для защиты.

«Похоже, Зисланги вообще страх потеряли», — была моя последняя мысль, прежде чем отправиться на помощь бабушке.