Впервые Александр Иванович попытался объ­яснить его еще в 1851 году в статье «Московский панславизм и рус­ский европеизм». Вот как он это делал: «Славянофилы с ожесточени­ем напали на весь петербургский период [русской истории], на всё, что сделал Петр Великий и, наконец, на всё, что было европеизирова­но, цивилизовано. Можно понять и оправдать это увлечение как про­явление оппозиции, но, к несчастью, эта оппозиция зашла слишком далеко и увидела себя тогда странным образом рядом с правитель­ством против собственных стремлений к свободе».

Но как же все-таки не увидели этого парадокса сами славянофи­лы? Ответ Герцена, увы, скорее, тривиален: «решив a priori, что всё... введенное Петром, скверно, славянофилы дошли до восхищения узкими формами московского государства и, отрекаясь от собствен­ного разума и познания, с рвением устремились к кресту греческой церкви... Исполненные негодования против деспотизма, они прихо­дили к политическому и моральному рабству».

Но тут ведь никакого парадокса нет, напротив, это вполне логич­но. Не могли же славянофилы ограничиться одним отрицанием. Как для всякой осмысленной оппозиции, требовался им, так сказать, вто­рой шаг, позитивный, требовался идеал (или, как сказали бы сего­дня, проект будущего), который могли бы они противопоставить дес­потизму существующей власти. Но поскольку чаадаевский или, если хотите, екатерининский проект («Россия есть держава европей­ская») был для них лишь инобытием ненавистной им «петровской системы», а торжествующую Официальную Народность презирали они тоже, пришлось искать свой проект будущего в прошлом — в «истинно русской», как им казалось, допетровской Московии. Не заметив при этом, что как раз в ней и берут начало крестьянское раб­ство и деспотизм.

В принципе объяснение Герцена более или менее верно. Бросаются в глаза, однако, три его серьезных недостатка. Во-пер­вых, основная мысль не выходит за рамки враждебного отношения славянофилов к реформам Петра, приведшего их к восхищению фундаменталистской Московией. Возникает, однако, элементарный вопрос: а если бы тогдашние славянофилы менее враждебно отно­сились к Петру и не подняли на щит «узкие формы» Московии, если бы, другими словами, отвергли они европейское будущее России по какой-нибудь иной причине, изменило бы это обстоятельство общую траекторию их политической эволюции? Вопрос остался без ответа.

Во-вторых, не принимая всерьёз феномен николаевской Официальной Народности и откровенно его высмеивая, Герцен, к сожалению, не заметил, что антипетровский курс на «ретроспектив­ную утопию», как назвал славянофильское восхищение Московией Чаадаев, взяло не только национал-либеральное крыло тогдашней русской молодежи, но и само правительство. Иначе говоря, движе­ние назад, к Московии происходило в николаевской России не толь­ко снизу, но и сверху.

В-третьих, наконец, писал все это Герцен задолго до Крымской войны, т. е. до катастрофического падения России со сверхдержавно­го Олимпа и, стало быть, до того, как поняли национал-либералы несущественность их теоретических расхождений с правительством по поводу Московии по сравнению с тем, что их с ним объединяло, т. е. с недоверием и неприязнью к Европе. Не говоря уже об их тоске по реваншу. (С этой стороной дела Герцену предстояло еще познако­миться 12 лет спустя, в 1863-м, во время очередного польского вос­стания. Подробному описанию этой роковой для обеих сторон встре­чи посвящена четвертая глава этой книги.)

В общем объяснение Герцена, хотя и дает читателю некоторое представление о начавшейся уже в 1840-е политической эволюции славянофильства, оставляет все-таки чувство неудовлетворенности. По-видимому, страстные идейные битвы времен его молодости заслонили для него действительный смысл политической эволюции славянофильства.