Последняя, наконец, историческая причина превосходства России заключалась, по мнению славянофи­лов, в том, что происходит она из совсем другого, бесконечно более просвещенного мира, нежели варварская Европа первых веков хри­стианства. Мы единственные наследники античной традиции Восточного Рима, — так повернули славянофилы аргумент Фихте — где вселенское предание никогда не уступило «формальному разу­му» Рима Западного и не было поэтому заражено секулярными влия­ниями Ренессанса и Просвещения, Русь сохранила чистоту и цель­ность первоначального христианства, православие. Потому-то и звалась она святой, что не утратила свойственную Византии «сим­фонию» церкви и государства, гармонию веры и рассудка, мощь «цельного знания».

В результате вера и разум не встали у нас, как на Западе, друг против друга, словно два враждебных стана. Мы не позволили рационализму и науке убить в себе «те живые убеждения, которые лежат выше сферы рассудка и логики», — и «внутренняя справедли­вость брала в древнерусском праве перевес над внешнею формаль­ностью». Ведь даже лингвистически слово «правда» означает по-русски не столько истину, сколько справедливость. Именно поэтому был уверен Аксаков, что история России «может читаться, как жития святых».

На Западе, к несчастью для него, все было наоборот. У них исти­на и справедливость понятия хоть и связанные, но все же отдельные. У них, как установил еще в XI веке благоверный митрополит Киевский Илларион, «закон» там, где у нас «благодать». У них логи­ческий вывод преобладает над святостью предания. И поэтому, как печально констатировал Киреевский, «в торжестве формального разума над верою и преданием проницательный ум мог уже наперед предсказать всю сегодняшнюю судьбу Европы».

Нет, нисколько не желали родоначальники славянофильства зла Западу. Они сочувствовали ему, понимали истоки его хвори и немо­щи, хотели ему помочь, спасти его, наставить на путь истинный, пра­вославный. Они были даже, если угодно, ему благодарны. «Сколько б мы ни были врагами западного просвещения, западных обычаев и тому подобное, — писал Киреевский, — но можно ли без сумасше­ствия думать, что когда-нибудь, какою-нибудь силою истребится в России память всего того, что она получила от Европы в продолжение двухсот лет? Можем ли мы не знать того, что знаем, забыть всё, что умеем?»

И вовсе не всё еще, думали они, потеряно даже и для Европы, если бы только оказалась она в силах вернуться к святоотческому преданию, полученному Россией от апостолов, отказаться от разде­ления справедливости и истины и принять вместо «внешней закон­ности» греко-славянскую «благодать» вместе с souverainete du peo­ple. И главное — славянофильскую формулу взаимного невмешатель­ства правительства и народа. «Чтобы достигнуть полного гармони­ческого развития основных общечеловеческих стихий, Западу недо­ставало своего Петра, который привил бы ему свежие, могучие соки славянского Востока».