В действительности дело сложнее. Перед нами философское учение, переворачивающее все декабристские пред­ставления о взаимоотношениях общества и государства с ног на голову. Ибо «если народ не посягает на государство, то и государство не должно посягать на народ». Ибо, «признавая неограниченную государственную власть, он удерживает за собой совершенную неза­висимость духа, совести, мысли». Обратите внимание, славянофи­лы возражают здесь на что-то, о существовании чего декабристы даже не подозревали. А именно на претензию государства стать не только политическим представителем общества, но и нравственным его руководителем.

В отличие от простодушного самодержавия александровской эпохи, с которым имели дело декабристы и которое в конце концов было не более чем продолжением сравнительно безобидного екате­рининского авторитаризма, николаевская Официальная Народность претендовала, как мы видели, на то, чтобы быть пастырем общества, его моральным учителем, его совестью. Иначе она не могла. Она ведь, как впоследствии советский режим, строила новую, альтерна­тивную всемирной цивилизацию. И в этой «цивилизации» обыватель должен был веровать в государство как в Бога. Короче, то, с чем столкнулись славянофилы, называется на современном языке тота­литаризмом.

Вот почему, продолжая свою негодующую тираду, говорит Аксаков вовсе не о самодержавии, но о «душевредном деспотизме, гнетущем духовный мири человеческое достоинство народа и обо­значившемся упадком нравственных сил в России с общественным развращением». Это развращение привело уже к тому, что «совре­менное состояние России представляет внутренний разлад, прикры­ваемый бессовестной ложью... все лгут друг другу, видят это, продол­жают лгать и неизвестно до чего дойдут». Как видим, слегка архаич­ное, но вполне точное описание тоталитаризма. Современный «национально-ориентированный» интеллигент добавил бы к этому разве что призыв жить не по лжи.

Совершенно же очевидно, что речь тут вовсе не о политическом разногласии с самодержавной властью, но о протесте против без­нравственности тотального контроля над умами, который, собствен­но, и означал для Аксакова рабство. Иными словами, славянофиль­ство росло не из одного лишь декабристского корня. На самом деле было оно ответом на первую в русской — и современной мировой — политической истории попытку тоталитарной диктатуры. А это значит, что без николаевской Официальной Народности не было бы и славя­нофильства.