В том-то и дело, что Мусоргский или Достоевский, Толстой или Соловьев — глубоко русские люди, но в такой же мере они люди Европы. Без Европы их не было бы. Но не будь их, и Европа была бы не тем, чем она стала.

Мне кажется невероятным, чтобы американец даже с самой необузданной фантазией мог представить себе, как сложилась бы история его страны, если бы в один туманный день, допустим, 1776 года интеллектуальные лидеры поколения, основавшего Соединенные Штаты, все, кто проголосовал 2 июля за Декларацию Независимости, оказались вдруг изъяты из обращения — казнены, заточены в казематы и рудники, изолированы от общества, как про­каженные. Во всяком случае я не знаю ни одного историка Соединенных Штатов, ни одного даже фантаста, которому пришло бы в голову обсуждать такую дикую гипотезу. А вот историку России мысль эта вовсе не покажется дикой. Не покажется и гипотезой. В прошлом его страны такие интеллектуальные катастрофы случались не раз.

Впервые произошло это еще в середине XVI века, когда осно­воположник Российской империи царь Иван IV неожиданно, вопреки сопротивлению политической элиты страны и пренебре­гая исламской угрозой, «повернул на Германы», т. е. бросил вызов Европе. Сопротивлявшаяся элита была беспощадно вырезана (эту страшную историю читатель, я уверен, помнит по первой книге три­логии).

В последний раз произошло это, когда большевистское прави­тельство посадило на так называемый «философский пароход» интеллектуальных лидеров Серебряного века, в том числе и учени­ков Соловьева, и выслало их за границу (тем, кто остался на суше, суждено было сгнить в лагерях, как Павлу Флоренскому, погибнуть в гражданской войне, как Евгению Трубецкому, или от голода и отчая­ния, как Василию Розанову и Александру Блоку).

Тема этой книги, однако, касается другой культурной катастро­фы, случившейся в промежутке между этими двумя. Той, что повер­нула вспять дело Петра, а с ним и процесс «присоединения России к человечеству», говоря словами Чаадаева, и на столетия вперед сде­лала русский патриотизм уязвимым для националистической дегра­дации. Оказалась, другими словами, завязкой его вековой драмы.