Дорогой Игорь Николаевич, спасибо за послесловие. Поскольку публикация третьей книги трилогии только из-за него и топталась на месте, времени исправлять в нём что-либо нет: как оно написано, так и пойдет в печать. Но поскольку я с ним принципиально не согласен, и читатель должен об этом знать, приходится прибегнуть к столь экстраординарному выходу из положения: ответить Вам непосредственно в тексте последней книги трилогии. В двух словах ответ прост: я очень разочарован. Но объяснение, почему разочарован, требует подробностей.
Недоумение началось у меня с первой же страницы. В самом деле, если единомышленники и без этой трилогии согласны, как Вы пишете, с моим «базовым тезисом» (что единственно разумный путь России — в Европу), а противников «не убедят и десятки томов», то зачем трилогия? Гигантский труд, в который вложена целая жизнь, выглядит, если верить Вашему аргументу, вполне бессмысленным.
Проблем с этим аргументом две. Во-первых, кроме единомышленников и противников, есть еще и «неопределившиеся», если можно так выразиться. И их преобладающее большинство. В первую очередь молодежь, не готовая пока стать ни на одну, ни на другую сторону. Будущее страны между тем определит именно оно, это большинство. За его умы и сердца и идет сегодня идейное «сражение», заставившее Вас взяться за перо.
Во-вторых, и с единомышленниками не всё обстоит так благополучно, как Вы пишете. Многие из них «грядочники», как характеризуете Вы себя и коллег-историков. А это означает, что едва выходят они за пределы своей «грядки», в головах у них образуется устрашающая путаница.
Замечательный образец такой путаницы, как мог убедиться читатель, демонстрирует нам директор Института российской истории А. Н. Сахаров, с которым Вы к великому моему удивлению во многом согласны — несмотря даже на его «евразийство». И путаница эта вовсе не безобидна. Она напрочь лишает Россию европейской исторической традиции, на которой, собственно, и основан мой «базовый тезис». Просто потому, что не растет дерево без корней.
Так недолго договориться и до тезиса Изабел де Мадариаги, что политическая борьба в России XVI века попросту выдумана русскими историками — по причине извечного их комплекса неполноценности.
И это не всё. Многие единомышленники, главным образом культурологи, исходят из т.н. «ордынской» теории происхождения русской государственности (я подробно писал о них в трилогии, поэтому не буду повторяться, скажу лишь, перефразируя Ключевского, что история России и после свержения ига предстаёт в их писаниях так: всё Орда и Орда и ничего больше, кроме Орды). Другие, у кого «грядка» иная, уверены, как Вы, что «корни этого [деспотического] монстра — в домонгольской Северо-Восточной Руси» с её «татарской государственностью». А третьи, главным образом либеральные политики, и вовсе с легкостью необыкновенной толкуют о «тысячелетней российской традиции рабства».
Во всех этих случаях, однако, исход один — значительная часть единомышленников пытается убедить «неопределившееся» большинство в стране (так же, как и антирусское лобби в Европе), что выросло российское древо без европейских корней. Иначе говоря, в Европе оно нежизнеспособно и делать России там нечего. И потому в «сражении» с противниками моего базового тезиса оказываются все эти единомышленники, пусть нечаянно, на стороне его противников.
Так или иначе, к третьей странице послесловия недоумение моё усилилось. И неспроста. По сути повторяя А. Н. Сахарова, Вы неожиданно попытались доказать, что незачем связывать «деспотическую форму правления или государственный террор... с азиатчиной». Так же, как А. Н. Сахаров, Вы приводите множество примеров откровенных зверств в европейской истории и заключаете, что связан террор вовсе «не с культурно-географической ориентацией, а со стремлением к неограниченной власти, которое не зависит ни от этнической, ни от территориальной... принадлежности».
Если А. Н. Сахаров приравнял Москву Грозного к «восточной деспотии» в Англии Елизаветы I, но Ваш финальный аккорд еще выразительней: «Гитлеровская Германия — вполне нормальная для Европы азиатская «деспотия».
Слишком много страниц потратил я в трилогии на опровержение этого излюбленного аргумента противников моего «базового тезиса», чтобы повторять их здесь. Скажу лишь кратко, что мой критерий принципиально иной: не сравнением суммы насилия и террора измеряется разница между Европой с её раскинувшимися на полмира ответвлениями (США, Канада, Австралия, Израиль, Новая Зеландия), но способностью к политической модернизации.
В чем смысл этой модернизации сказано уже во «Вступительном слове к трилогии». Если отвлечься на минуту от всех её институциональных сложностей, вроде разделения властей или независимого суда, означает она в конечном счете нечто вполне элементарное: гарантии от произвола власти. В Европе и во всех странах, на чью государственность она сумела в решающей степени повлиять (в Индии, Японии, Южной Корее, на Тайване), такие гарантии есть. В других, включая Россию, — нету.
Случайно ли? Обусловлено ли это исторической традицией Европы, несмотря на все откаты и зверства, на которые Вы и А. Н. Сахаров ссылаетесь? Или зависит лишь от некоего аморфного «стремления к неограниченной власти», как Вы утверждаете? В конце концов и в Америке, и во Франции, и в Канаде есть сколько угодно политиков, обуреваемых этим нечестивым «стремлением». Но... руки коротки. Гарантии мешают. Вне европейского ареала не мешают. Вот как в современной историографии понимается «азиатчина».
Именно отсюда и вытекает мой «базовый тезис», как Вы сами его и описываете: «Россия — европейское государство и всякая попытка превратить её в некое иное («азиатское»?» «евразийское»?) состояние ведет к катастрофическим последствиям». Но так описываете Вы его лишь на первой странице, уже на третьей, как мы только что видели, Вы пытаетесь его опровергнуть. И начиная с этой третьей страницы, «сражаетесь», по сути, на стороне моих оппонентов. Даже тот простой факт, который понимали уже Чаадаев и Пушкин, что идти в Европу России нужно за гарантиями от произвола, — неожиданно становится под Вашим пером совершенно темным.
Я ввожу понятие самодержавной революции, чтобы обозначить момент, когда в России была на поколения вперед окончательно сломлена её традиционная государственность, момент, начиная с которого политическая модернизация страны оказалась на четыре с половиной столетия невозможной. Патерналистская традиция страны победила свою европейскую соперницу, институционализировала свою победу и глубоко внедрила свои иосифлянские стереотипы в сознание масс. И последствия этой роковой победы до сих пор еще с нами.
Казалось бы, важность зафиксировать момент, с которого начинается как тотальное закрепощение русского крестьянства, так и трансформация некогда гордой русской аристократии в клан рабовладельцев, исчерпывающе подтверждается «Иванианой», этой печальной четырехсотлетней сагой о судьбе образа Грозного царя в российской историографии, что заняла так много места в первой книге трилогии.
Что делаете Вы? Первым делом отрицаете само даже представление о самодержавной революции (и тем более о Европейском столетии России). Ирония, однако, заключается в том, как Вы это делаете. Вы упрекаете меня в том, что я «забыл» отзыв Ключевского об Андрее Боголюбском и «почему-то приписываю приоритет в формировании деспотической монархии» «взбалмошному внуку» Ивана III (кстати, ничего подобного я не говорил. Загляни Вы в главу «Язык, на котором мы спорим», Вы тотчас и обнаружили бы: посвящена она доказательству того, что Россия никогда не была «деспотической монархией»).
Но что же доказывает Ваше возражение? Что еще и в XII веке был в Северо-Восточной Руси тиран с самодержавными замашками? Но это ведь вполне естественно, имея в виду, что патерналистская традиция, как много раз подчеркнуто в трилогии, с самого начала соперничала в ней с европейской. Другое дело, сумел ли Боголюбский добиться того, чего добился Грозный — поработить крестьянство, покончить с независимостью русской аристократии и внедрить самодержавные стереотипы в массовое сознание?
Не сумел. Потому и остался в русской историографии лишь темным пятном. Не стали русские историки четыре столетия спорить — ни об Андрее Боголюбском, ни о другом тиране с самодержавными замашками, о Василии III, отце Грозного. Не существует ни «Андреаны», ни «Василианы». А вот Иваниана была. И есть. Вы никогда не задумывались, почему?
На самом деле не только не «забыл» я о Боголюбском, но целую подглавку в Иваниане посвятил обсуждению того, почему именно Грозному удалась та самая самодержавная революция, которая не удалась ни Боголюбскому, ни Василию.
Причин успеха «взбалмошного внука» много. И каждая из них тщательно в трилогии рассмотрена. Но ни одна не имеет ничего общего с его «взбалмошностью». С этим аргументом покончено было в Иваниане еще в XVIII веке. Как странно, что Вы возрождаете его в XXI. Трудно, согласитесь, понять, как многовековой спор лучших из лучших русских историков мог пройти мимо Вас.
Я понимаю благожелательный смысл Вашего послесловия: Вы попытались оградить меня от грядущих упреков коллег-«грядочников» в том, что «автор чего-то не заметил», «чего-то не учел» и т. д. Не судите автора, как бы говорите Вы коллегам, по законам ваших «грядок». Ибо представлено вам не конкретно-историческое исследование, но историко-философское эссе, некий «взгляд сверху».
Что же такое неведомое «грядочникам» усмотрел автор, по-вашему, в русской и европейской истории «сверху»? Может быть то, что знаменитый Юрьев день, который они привыкли считать первым шагом к закрепощению русского крестьянства, был на самом деле «крестьянской конституцией» Ивана III, на протяжении целого столетия охранявшей крестьян от этого закрепощения?
Или то, что у нас есть все основания считать Великую реформу 1550-х первой либеральной «перестройкой» в русской истории, а пункт 98 Судебника 1550 года своего рода русской Magna Carta?
Или то, что окончательный разгром при Грозном доблестного движения четырех поколений нестяжателей против «любостяжания» и «людодерства» иосифлянской церкви в значительной степени предопределил судьбу России?
Или объяснение успеха самодержавной революции в 1560 году неотложностью для тогдашней военно-церковной коалиции навсегда похоронить политическое наследие Ивана III, в первую очереди его «крестьянскую конституцию» и угрозу церковной Реформации?
Или гипотезу о Ливонской войне, позволяющую объяснить, почему реформистское правительство Адашева не сумело противостоять натиску этой военно-церковной коалиции?
Можно было бы длить перечисление долго (ибо все эти интерпретации и гипотезы лишь малая часть предложенных в первой книге трилогии идей). Только к чему его длить? Ни об одной из них не упомянули Вы в своём послесловии, даже мельком не упомянули. И в результате стало совершенно непонятно, что это за «историко-философское эссе», которое так ничего и не открыло бедным «грядочникам»? И зачем вообще нужен столь бесплодный «взгляд сверху»? Зато львиная доля послесловия посвящена очень подробному доказательству, что трилогия не является «конкретно-историческим исследованием», т. е. чем-то приемлемым для «грядочников».
Стоило ли, однако, тратить столько сил на такое доказательство, если в первой же главе трилогии («Завязка трагедии») совершенно недвусмысленно объяснено, почему она категорически неприемлема — ни для «грядочников», ни для «ордынцев»?
По многим причинам. Ну, хотя бы потому, что так и осталось для них недоступным, отчего, несмотря на все художества Боголюбского и «татарскую государственность» Северо-Восточной Руси, масса почтенных и преуспевающих людей неудержимо стремилась из европейской Литвы в Москву на протяжении всего Европейского столетия России. И почему столь же неудержимо устремились они вон из Москвы после самодержавной революции? (См. М. А. Дьяконов. «Власть московских государей», СПб., 1886) Или как случилось, что в первой половине XVI века, т. е. до самодержавной революции, Москва процветала — и побеждала, — а во второй его половине, после этой революции, пала она под копыта татарских и польских коней? И почему на протяжении одной лишь четверти века превратилась Москва из «великой и могущественной» (см. «Английские путешественники о Московском государстве». Л., 1937. С. 55) в третьеразрядное государство, прозябающее на задворках Европы?
Это все о первой книге трилогии. Со второй и третьей дело обстоит, если это возможно, еще хуже. Ибо просто не заметили Вы там практически ни одной из тех идей, обсуждение которых и впрямь звучит вызовом современной историографии и требовало, следовательно, того самого мужества, с которым поздравили Вы меня в первом своём письме.
Не буду голословным. Вы не заметили жестокого спора с вполне современными и авторитетными профессионалами, вовлеченными в «восстановление баланса в пользу Николая I», — с выдающимся американским историком Брюсом Линкольном и с известным петербургским исследователем Б. Н. Мироновым. А ведь этому спору посвящена фактически вся вторая книга трилогии. На чьей Вы стороне в этом споре так и останется неизвестным читателям.
Не заметили Вы также главу «Язык, на котором мы спорим», где предложено совершенно новое представление об историческом генезисе европейской государственности. Не заметили и фундаментально важную главу «Метаморфоза Карамзина». Важную в том именно смысле, что вполне может претендовать на «прорыв в изучении проблемы». Тем более, что спор в этой главе идёт с крупнейшим современным культурологом Ю. М. Лотманом и не менее выдающимися российскими историками Ю. С. Пивоваровым и Е. Л. Рудницкой, тоже нашими современниками.
И заметьте, всё это строжайше документировано. Никаких «цитат из вторых рук», в которых Вы меня упрекаете, ссылки только и исключительно на первоисточники. Другое дело, что первоисточниками этими оказались книги моих оппонентов, а не документы, которые Вы, подобно всем «грядочникам», почему-то рассматриваете как неотъемлемое свойство любого конкретно-исторического исследования. Кто, однако, сказал, что книги в качестве первоисточников менее важны и почтенны, нежели документы?
И ведь то же самое с заключительной книгой трилогии, в которой вмешательство России в ненужную ей и губительную для неё мировую войну, впервые, сколько я знаю, объяснено генезисом консервативного национализма, выросшего в «Национальную идею» императорской России. Что думаете по поводу этого «прорыва в изучении проблемы» Вы? Неизвестно так же, как и то, на чьей Вы стороне в моем споре с Б. Н. Мироновым и с А. Н. Сахаровым.
Короче говоря, читателю трудно было бы заключить из Вашего послесловия, что речь в нём идёт не о книге под названием «Европейское столетие России», но о трилогии «Россия и Европа. 1462-1921».
И все-таки я настоял на том, чтобы Ваше послесловие пошло в печать так, как оно было написано. Почему? Прежде, чем ответить, позволю себе объяснить заголовок этой заключительной подглавки. На русский он обычно переводится как признательность, благодарность. Предварять таким образом рукописи процедура в Америке обязательная. Искусство благодарить давно превратилось здесь, как я уже однажды писал, в своего рода академический спорт — кто кого переблагодарит. Выражать признательность принято всем — тем, кто читал рукопись (за то, что хватило терпения) и кто не читал (за то, по крайней мере, что не испортили автору настроение). Я не говорю уже о соседях (за то,что не особенно шумели) и о студентах, о близких друзьях и случайных знакомых.
Я, однако, не предваряю признательностью свои впечатления от Вашего послесловия, а заключаю ею. Специально, чтобы подчеркнуть нетривиальность, искренность моей признательности Вам, Игорь Николаевич. Не только за то, что Вы попытались, пусть и не совсем последовательно, защитить меня от будущих нападок Ваших коллег-«грядочников». Но и за то, что Ваше послесловие дало мне возможность еще раз окинуть общим взглядом свою трилогию — и «сверху» как историко-философское эссе, и «снизу» как конкретно-историческое исследование. И еще раз убедиться, что при всех её возможных огрехах, годы, которые я на неё потратил, потрачены не зря.
Оказалось, что и впрямь бездна принципиально новых, неконвенциональных и совершенно неожиданных идей предложена в ней «неопределившемуся» большинству — как в России, так и в Европе. Настолько неожиданных, что привели в замешательство даже такого благожелательного читателя, как Вы.
Согласитесь, что у меня и впрямь есть основания быть Вам признательным.
Искренне Ваш
Александр Янов.