Так и называется двухтомник: «Войны темных сил». Главная тема сформулирована уже во вступлении: «Существо­вание темных тайных сил столь же несомненно, как существование незримых глазу бактерий и бацилл. Это факт реальной действитель­ности. Изучение темных сил необходимо для того, чтобы уметь избе­гать их вредного, гибельного для человечества влияния. Известный писатель Гюисман писал, что высшее достижение Сатаны в том, что он сумел убедить человечество в своем небытии. Поразительно, но это так». (Теперь читатель понимает, откуда взялись у современного историографа и апологета Черной сотни мировые, они же темные силы, которым, по его мнению, служил Федотов.)

Конечно, оппонент мог бы возразить Маркову, что бактерии и бациллы все-таки отчетливо видны под микроскопом, тогда как отно­сительно существования «темных тайных сил» нам приходится верить Маркову — и Кожинову — на слово, но едва ли они сочли бы такое возражение убедительным.

В конце концов было же время, когда люди не знали и о бакте­риях. Тем более, что у черносотенцев, во всяком случае у Маркова, есть неопровержимые, по его мнению, свидетельства, лучше любого микроскопа доказывающие, что революция и впрямь изобретение сатанинское и специфически еврейское. Он посвящает этой преды­стории русской революции больше сотни страниц, начиная с низверже­ния в бездну «высшего ангела Сатанаила-Денницы», с каковой поры «падшие сверху вниз духи света превратились в духов тьмы и Сатанаил стал Сатаной» и кончая подлинным письмом Гарибальди, не оставляю­щим ни малейших сомнений, что и национальный герой Италии оказал­ся на поверку «истинным иудо-масоном». Курсив Маркова).

С. Ю. Витте

Я не говорю уже о том, что «цареубийство 1 марта было подготов­лено тайным сообществом, организованном евреями», так как «еще за год до преступления в секретном циркуляре министерства внут­ренних дел от 6 апреля 1880 г. за № 1460 было изложено, что по полу­ченным III отделением собственной Его Величества канцелярии све­дениям, в члены всемирного еврейского кагала, учрежденного с целями вполне враждебными для христианского населения, посту­пили все евреи-капиталисты... что евреи имеют в своих домах круж­ки для сбора пожертвований в пользу кагала и оказывают матери­альную поддержку революционной партии».

А если мало вам «секретного цир­куляра», в котором цареубийство, впрочем, упомянуто не было, то вот, пожалуйста, и самое несомненное доказательство: «после цареубийства 1 марта повсеместно по стране прокати­лась волна еврейских погромов». Кто посмеет после этого усомниться в суще­ствовании темных сил, если, как досто­верно известно Маркову, «народное чутье никогда не обманывалось»?

На странице 131 добираемся мы, наконец, и до революции пятого года. Тут уж мне ничего не остается, кроме как пространно цитировать, в надежде, что текст говорит за себя сам. «Множество русских деятелей сознавали тогда и громко исповедова­ли свое твердое убеждение в чрезвычайной опасности и в несомнен­ной вредности для России всякого подобия конституции и парламен­таризма. Образовавшийся в конце 1905 года Союз Русского Народа явился мощным и всенародным выразителем этих здоровых, истин­но русских, глубоко национальных убеждений. Построенный на тех же основаниях, на которых 17 лет спустя построился италианский фашизм, Союз Русского Народа сыграл крупную историческую роль и действенно помог ослабевшей в борьбе с темной силой власти оси­лить совсем было разыгравшуюся революцию».

В этом современный историограф черносотенства совершенно со своим духовным наставником согласен. Разве что, в отличие от Маркова, о связи между Черной сотней и фашизмом Кожинов, есте­ственно, не упоминает. Но вернемся к Маркову. Оказалось, что «180-миллионный русский народ невозможно покорить простым насилием» и что «для достижения этой цели его необходимо обмануть, одурманить и хитростью заманить в такие ловушки, из которых ему не было бы иного выхода, как в темницы всемирного интернационала».

Н. Е. Марков

Конечно, Марков «далек оттого, чтобы преуменьшать геройские подвиги некоторых воинских частей Императорской Армии и доблестных военачальников» по подавлению революции, но «я должен опреде­ленно заявить, что все эти действия фактически проявились тогда, когда началось общенародное движение против евреев, когда в Петербурге стали сознавать, что массы народные стоят за царя и против еврейской революции».

Короче говоря, вот в чем состоит историческая заслуга Союза Русского Народа: он на деле показал правительству и обществу, что с затеянным евреями «освободительным» движением можно и долж­но бороться силою». И тут, заметим в скобках, Кожинов тоже с Марковым согласен. Несмотря, однако, на эту заслугу, несмотря даже на то, что «Государь Император весьма благоволил Союзу Русского Народа, справедливо видя в нем надежную опору монархии», он почему-то оказался «одинок в этом отношении и, встречая постоянное противодействие со стороны почти всех своих министров и приближенных, не настоял на своевременной и надлежащей государственной поддержке и развитии организованной народной самообороны».

Более того, «обманутый министром Витте и либеральными петербургскими советниками, уступил домогательствам крамольников и, издав манифест 17 октября 1905 года, дал право утверждать, что народу дарована конституция и что, следственно, Царь перестал быть самодержавным».

Нечего и говорить, что «сам Государь понимал дело иначе и ряду патриотических депутатов отвечал — Самодержавие мое остается, как было встарь. И при начертании новых основных законов 1906 года Государь собственноручно восстановил прежнее определение императорской власти, вписав слово «Самодержавный», которое уже было выпущено услужливыми клевретами масона Витте».

Тем не менее, «как только наступило успокоение, т. е. разрушительная работа иудо-масонства ушла в Государственную думу и в подполье, Союз Русского Народа стали определенно теснить, принижать и вести его к разложению. Даже крупные государственные люди, как П. А. Столыпин, думали, что мавр сделал свое дело и что мавру время уйти. Либеральная же министерская мелочь, вроде Коковцова, Философова, Тимирязева, князя Васильчикова, барона Нольде и им подобных, злобно шипели на Союз Русского Народа и в своих ведомствах учиняли на членов Союза формальное гонение».

Такое странное, чтобы не сказать предательское, поведение бюрократической элиты империи должно иметь какое-то объяснение. И автор не колеблется предложить его читателю. «Этим, — говорит он, — достигалась двоякая цель: устранялись из ведомств непрошенные наблюдатели и обличители противогосударственной подпольной работы и одновременно заслуживалось одобрение и благоволение высших сфер иудомасонства и еврейских банкиров». Выходит, согласитесь, что благоволение высших сфер иудомасонства оказалось для бюрократической элиты империи почему-то важнее, чем благоволение ее государя. Впрочем, «большинство министров и начальников действовали так по непониманию и по узости своего государственного кругозора. Но такие, как Витте или Коковцов, те действовали с разумением, для них важнее всего было угодить настоящему своему господину — международному еврейству».

Справедливости ради заметим, что, комментируя полвека спустя эти невероятные обвинения Маркова, мог бы всё-таки Кожинов сообщить читателю, что могли быть и другие объяснения брезгливости, с какой относились высшие бюрократы империи к черносотенству. Например, то, что были они все-таки людьми интеллигентными и открытое сотрудничество с воинством, в котором, как мы уже слышали, было «собрано всё дикое и некультурное в старой России», так же, как с его сотрудниками из «национально-ориентированной» интеллигенции, им претило. Или то, что логика массового движения, «построенного, по словам Маркова, на тех же основаниях, на которых построился италианский фашизм», неизбежно вела в конечном счете к подмене традиционного самодержавия черносотенной диктатурой какого-нибудь русского Дуче. Или, наконец, попросту то, что от этих людей дурно пахло.

Пусть и не понимал этого по недостатку образования Марков, но ведь Кожинов был всё-таки доктором наук. И, взвалив на себя такую ответственную задачу, как реабилитация черносотенства, должен он был хоть попытаться объяснить то ожесточение, с которым сопротивлялась Черной сотне имперская бюрократия. К сожалению, ничего подобного он не сделал, позволив Маркову спокойно продолжать свою драматическую повесть о том, как правительство самодержавной России на содержании у «международного еврейства», поставило единственно лояльную опору самодержавия в стране в совершенно двусмысленное положение.

«Выходило так: либо — во имя восстановления поврежденной полноты царского самодержавия — ослушаться самого Царя, стать на путь восстания против правительства и силою вернуть Царю исторгнутую у Него интеллигентским обманом и революционным устрашением полноту власти... либо покориться и признавать новые законы, пока Государю-Самодержцу не благоугодно будет их изменить или заменить настоящими, полезными народу». Разумеется, «верноподданный Союз Русского Народа вынужден был стать на второй путь». Ибо «бунт против царских властей — во имя царской власти — был невозможен. Приходилось отказываться от наступательной государственно-строительной деятельности, иначе — фашизма, и отступить в глубокий тыл для сбережения святыни и знамен самодержавия».

А это означало конец Черной сотни: «полки превратились в академии». Хуже того, это означало конец России: «фактически идея конституции — в образе Государственной Думы — победила идею Самодержавия — в лице Союза Русского Народа... Темная сила погубила Российскую Империю».

Теперь для полной победы ей требовалась сущая малость: втравить человечество в мировую войну «для разгрома крупнейших ее противников — России в первую голову — и для последующего захвата власти над пораженными христианскими народами». Естественно, международное еврейство — оно же «темная сила» — именно это и сделало. Что доказывается документально пространной цитатой из речи фельдмаршала Людендорфа, незадолго перед тем шагавшего рядом с Гитлером в рядах мюнхенских путчистов.

Печальная истина заключалась, другими словами, в том, что не оказалось во всей России никого, способного противостоять темной силе, кроме «простонародной организации». Интеллигенция? Да она с темной силой с удовольствием сотрудничала, подрывая христианскую веру, с энтузиазмом отдаваясь сатанизму. «Мережковский — типичный представитель интеллигентского антихристианства, но он далеко не один. Имя им — легион. Того же темного духа профессор Бердяев... Но особенно вредна и опасна для христианства деятельность протоиерея С. Булгакова». Тут, однако, Марков решительно расходится с историографом, посвятившим несколько страниц как раз доказательству «черносотенства» Булгакова.

«В деле совращения душ и всяческого развращения ученые писатели и мыслители достигли чрезвычайных успехов... Христианская власть Императоров Всероссийских не допускала явного отправления сатанинского культа. Поэтому изнывавшие, вместе с прочей интеллигенцией, от отсутствия «свобод» сатанисты проявляли себя... в литературе.

истерично вопрошал поэт А. Блок [явно же взывал, негодяй, к революции!], а философ В. Соловьев так и умер, не успев толком размежевать христианство и гностицизм, а от гностицизма до сатанизма рукой подать... Андрей Белый... этот enfant terrible российского сатанизма». В список «разлагателей русского духа» неожиданно угодили, как видим, даже самые откровенные критики российской интеллигенции.

В отличие от историографа, Марков не устает подчеркивать именно «простонародный» характер Союза русского народа и ничуть не скрывает презрения к интеллектуалам, даже сочувствующим, даже «национально-ориентированным», которыми так гордился Кожинов. Что вождь черносотенцев терпеть не мог Соловьева, это понятно. Он был костью в горле и для Кожинова, но Булгаков...

Ничуть не лучше, впрочем, обстояло дело с чиновной бюрократией. «Если б тогдашнее правительство доросло до понимания того, что впоследствии понял в Италии Муссолини... история России была бы совсем иной. Но рожденные ползать — не могут летать?.. Неизменно — до самого рокового конца ухаживали они за смутьянами и унижали вверенную им свыше власть перед выскочками и наглецами антигосударственной Государственной Думы и всячески открещивались и отплевывались от общения с Черной Сотней», этой единственной надеждой России.