Да оттуда же, откуда взялась патриотическая истерия 1863-го, сокрушившая «Колокол» Герцена. И тогдашняя слепая вера, что если мы не раздавим Польшу, Польша раздавит нас? Что, как писал тогда редактор Московских ведомостей Михаил Катков, игравший в те годы роль Струве, «независимая Польша не может ужиться рядом с независимой Россией». Не может, потому что «между ними вопрос не о том, кому первенствовать, [но] кому из них существовать». И тогда ведь последним и решающим аргументом был все тот же миф о «народе», который спит и видит победу русско­го оружия над окаянными супостатами. «Они собраний не имеют, — торжествующе писал Катков в передовой Московских новостей 28 марта 1863 года, — они речей не говорят и адресов никаких не посы­лают. Они люди простые и темные... Но они русские люди и они заслышали голос отечества... Тысячи их собирались в храмах молить­ся за упокой русских солдат, убитых в боях против польских мятежни­ков, молиться о ниспослании успехов русскому оружию».

Вся и разница-то, что в XX веке «народу», по представлению национально-ориентированной интеллигенции, положено было молиться о торжестве русского оружия не над польскими «мятежни­ками», а над тевтонскими «смутьянами». Да и вопрос стоял теперь не о том, уживется ли независимая Польша с независимой Россией, но о том, может ли стерпеть Россия сверхдержавный статус Германии.

Вот как описывает это внезапное возрождение в предвоенные годы катковской формулы «кто кого?» британский историк Орландо Фигес: «Боялись, что Drang nach Osten представляет собою часть широкого германского плана уничтожить славянскую цивилизацию и заключали, что если Россия не займет твердую позицию в защиту своих балканских союзников, она впадет в эру имперского упадка и подчинения Германии». И Ричард Пайпс, которому любой ценой нужно доказать, что война была неизбежна, понятное дело, поддаки­вает: «Если только Россия не готова отказаться от имперского вели­чия, не готова свернуться до границ Московской Руси XVII века и пре­вратиться в германскую колонию, ей следует координировать свои планы с планами других западных стран».

Надо полагать, американский историк в ужасе отшатнется от ана­логичных заявлений сегодняшних трубадуров сверхдержавного реванша в России. И когда, допустим, Геннадий Зюганов формулиру­ет единственную, по его мнению, альтернативу, стоящую перед стра­ной, в таких терминах: «либо мы сумеем восстановить контроль над геополитическим сердцем мира, либо нас ждет колониальная будущ­ность», Пайпс без сомнения найдет, что большую беду предвещает России эта агрессивная формула.

Между тем Зюганов вполне мог позаимствовать её у самого аме­риканского историка, который, как мы только что видели, тоже при­равнял утрату Россией «имперского величия» к «превращению ее в колонию». А если не у Пайпса, то у Данилевского, который, как пом­нит читатель, тоже был уверен, что не ввяжись Россия в войну с Европой из-за Царьграда, останется ей лишь «перегнивать как исто­рический хлам, распуститься в этнографический материал».

На самом деле все они, похоже, заимствовали её — одни бессо­знательно, другие вполне осознанно — у Каткова и его единомышлен­ников. Как бы то ни было, важно здесь для нас лишь одно: формула «кто кого?» (подразумевающая, что если Россия не раздавит «гади­ну» — будь то Польша или Германия, или жидомасонский заговор, или американский империализм — «гадина» непременно раздавит Россию) появилась на свет еще в 1860-е, едва началась деградация славянофильства. И что стала она с той поры штандартом каждой последующей патриотической истерии.

Вот почему в 1914-м, как и во времена Каткова, даже и не заду­малась русская культурная элита над альтернативами войне. Тут гам­летовский вопрос стоял, понимаешь, — быть иль не быть России, а какие-то чудаки, да вдобавок еще масоны и инородцы, вроде Витте или Розена, крутятся под ногами со своими мирными альтернатива­ми. Гони их в шею, изменников, трусов, «клеветников России»!

«Россия глуха», — сказал, как мы помним, в аналогичных обстоя­тельствах Герцен. И ничего не оставалось нам, как возразить: не глуха она, а больна — сверхдержавным соблазном и наполеоновским комплексом. И потому судороги патриотических истерий не только возможны здесь, но при определенных условиях и неизбежны. Другое дело, что на этот раз такая судорога оказалась смертельной.

Как видит читатель, я не столько возражаю Хатчинсону или Хоскингу, Базарову или Пирсону, сколько сочувствую им. Они сдела­ли всё, что могли — элегантно и изобретательно, порою блестяще. Просто задача, которую они перед собою поставили, была неразре­шима на выбранном ими для исследования маленьком историче­ском пятачке. Все они невольно вырвали патриотическую истерию XX века из контекста вековой истории русского национализма. И по этой причине на главный вопрос, почему в 1908-1914 годах очаро­ванная «неославизмом» культурная элита, без всяких к тому основа­ний поверившая в империалистический патриотизм «народа», столк­нула свою страну в пропасть, ответить, естественно, не смогли.