Эти двое были совсем разными людьми. Оба, впрочем, бюрократы высокого полета. Витте во время революции пятого года — председатель Совета министров, Дурново — министр внутренних дел. Если о первом «Советский энциклопедический сло­варь» (1989) отзывается довольно по тем временам милостиво: «Разработал основные положения столыпинской аграрной рефор­мы, автор Манифеста 17 окт. 1905 года. Выразитель интересов рос­сийской монополистической буржуазии», то приговор Дурново кра­ток: «Реакционер». В современных им политических терминах, один представлял левый центр, другой — правый. После революции Пятого года оба были уволены и, как все отставные высокие чиновники, коротали оставшееся им до смерти десятилетие (оба умерли в 1915 году) в Государственном совете, интригуя, между прочим, против Столыпина.

Единственное, что их объединяло, — полная свобода от влияния славянофильства. Если о Дурново мы можем судить главным обра­зом по его знаменитому меморандуму, то о Витте у нас осталось замечательное документальное свидетельство. По крайней мере, некоторые исследователи полагают, что Витте послужил прототипом Политика в повести Владимира Соловьева «Три разговора». И моно­логи Витте-Политика не оставляют ни малейшего сомнения в его позиции. Вот лишь один пример. «Существительное прилагательно­му русский есть европеец. Мы русские европейцы, как есть европей­цы английские, французские, немецкие, [а наши оппоненты] никак не могут удержаться на точке зрения греко-славянской самобытно­сти, а сейчас же с головой уходят в исповедание какого-то китаизма... и всякой... азиатчины. Их отчуждение от Европы прямо пропорцио­нально их тяготению к Азии. Что же это такое? Допустим, что они правы насчет европеизма. Пусть это крайнее заблуждение. Но откуда же у них такое розовое впадение в противоположную крайность, в азиатизм-то этот самый? А? И куда же испарилась у них греко-славян­ская, православная середина?.. А ведь в ней-то, казалось бы, самая суть... Гони природу в дверь, она влетит в окно. А природа-то здесь в том, что никакого самобытного греко-славянского культурно-исто­рического типа вовсе не существует, а была, есть и будет Россия как великая окраина Европы».

Стоило освободиться от оков славянофильской «идеи-гегемона», как тотчас возникала геополитическая картина мира, нисколько не похожая на ту, что предстала нам в изображении Александра III или Ричарда Пайпса. По мнению Дурново (которое, заметим в скобках, полностью совпадало в этом случае с точкой зрения Випе), един­ственный и впрямь неразрешимый конфликт в Европе был между Британской империей, не желавшей поступиться своим морским владычеством, и Германией, бросившей вызов британской монопо­лии. Эта конфронтация была без сомнения чревата войной. Но Россия-то здесь причем? Ей-то зачем было ввязываться в чужую ссору, да еще на стороне Англии, навлекая на себя гнев и вражду соседней и могущественной Германии?

Тем более что единственный интерес России на Западе заклю­чался в этот роковой момент исключительно в охране нерушимости своих границ, угрожать которым могла только Германия. Смерти подобно поэтому было объединяться с ее врагами. Наиболее опас­ным результатом проанглийского крена в политике России была, по мнению Дурново, взрывная ситуация на Балканах, где Германия ответила на недружелюбие России поддержкой австрийской агрес­сии и покровительством Оттоманской империи.

Дурново заключал, что судьба России, а быть может, и мира зави­сит оттого, сумеет ли она примирить Германию и Францию в едином Континентальном союзе вместо того, чтобы пытаться играть на их противоречиях. Этот Континентальный союз (несколько десятилетий спустя его назовут Европейским союзом) был также главной внешне­политической идеей Витте. Он считал, что неспособность России его создать обещала мировую войну. Причем столь громогласно идею свою проповедовал, что был в конце концов даже «обвинен в изме­не». Любая держава, которая потерпит поражение в грядущей войне (если ее не остановить), добавлял Дурново, навлечет на себя революцию.