Ведь вступление России в эту войну было очевидно предприятием для нее гибельным. Ни минуты не сомневались в этом ни бывший (до 1906 года) председатель Совета министров Сергей Витте, ни сменивший его Столыпин, ни даже сменивший Столыпина Владимир Коковцов. Это было совершенно ясно просто всякому здравомыслящему россиянину. Вот что писала в «Петербургском дневнике» та же Гиппиус: «Для нас, людей, не потерявших человече­ского здравого смысла, одно было ясно — война для России, при ее современном политическом положении, не может кончиться есте­ственно; раньше конца ее — будет революция. Это предчувствие, более — это знание разделяли с нами многие».

Но ведь как раз это и предчувствовал, как мы помним, Соловьев — еще за четверть века до Гиппиус. Притом именно в связи с третьим — после Севастополя и Берлина — поражением в славяно­фильской войне во имя Константинополя и сербов. «Нам уже даны были два тяжелых урока, — писал он, как мы помним, тогда, — два строгих предупреждения: в Севастополе, во-первых, а затем, при еще более знаменательных обстоятельствах, — в Берлине. Не следует ждать третьего предупреждения, которое может оказаться послед­ним». Самое поразительное, однако, даже не это. Катастрофический исход войны был замечательно детально описан в знаменитом меморандуме Петра Дурново, переданном царю в фев­рале 1914 года, т. е. почти за полгода до рокового решения.

Историки единодушны в том, что если бы нам точно не было известно происхождение меморандума Дурново (он был извлечен из царского архива после февральской революции), его непременно сочли бы апокрифом, т. е. подделкой, написанной задним числом. Автор предупреждал, что едва военная фортуна отвернется от России (в чем он не сомневался), общество тотчас единодушно опол­чится против правительства. Все партии Думы станут винить в неуда­чах царя, возбуждая разочарованные массы. Большинство кадровых офицеров, лояльных монархии, падет в первых же битвах, а заме­нившие их гражданские не сумеют (или не захотят) удержать одетую в солдатские шинели вооруженную крестьянскую массу, которая неизбежно рванется с фронта домой, в деревню — делить поме­щичью землю. В этих условиях думские политики, не имеющие опыта в управлении страной, не готовые ни к тому, чтобы немедленно поло­жить конец войне, ни к тому, чтобы столь же немедленно дать кресть­янам вожделенную землю, окажутся бессильны восстановить в стра­не порядок. Короче, «социальная революция, в самых крайних ее проявлениях у нас неизбежна» и «Россия будет ввергнута в беспро­светную анархию».

Невозможно с большей точностью описать события, последовав­шие за июльским решением 1914 года. Но если предчувствия неми­нуемой гибели страны одолевали таких разных людей, как Соловьев, Гиппиус или Дурново, то почему, спрашивается, игнорировали их такие светлые головы, как Гучков или Струве? Ну, допустим, поэты или философы, какие-нибудь Гумилев и Бердяев, что они в политике понимали и что могли предвидеть? Но столь искушенные в этом деле эксперты — Сазонов, Трубецкой или Милюков — они-то каким обра­зом остались к этим страшным предчувствиям глухи? Очевидно же, что не глупость и не измена толкали этих либералов и западников, а вдобавок еще лучшие политические умы тогдашней России на роко­вое для страны решение, а что-то совсем другое. Но что именно?