В некотором смысле Россия так никогда и не наверстала тридцать лет, потерянных при Николае. Александр II реформировал страну; Александр III апеллировал к националистическим чувствам... В царствование Николая II страна обрела неустойчивое конституционное устройство. Но всё это оставалось каким-то неуверенным и неполным. И обрушившийся в пожаре 1917-го старый порядок был все еще тем же архаическим старым режимом Николая I.

Я надеюсь, что неожиданный финал предыдущей главы, обо­рванный будто на полуслове, достаточно разочаровал и раздразнил читателя, чтобы он потребовал объяснений. Ведь то, что там утвер­ждается, и впрямь почти невообразимо. Легко ли в самом деле пред­ставить себе, что Катастрофы семнадцатого года — а вместе с нею и «красной» эпопеи, затянувшейся на три поколения и, словно топо­ром, разрубившей на две части мир, — могло и не быть? И что зависело быть ей или не быть вовсе не от готовности большевиков штурмовать «самое слабое звено в цепи империализма» и даже не от социально-экономических условий, превративших Россию в это самое «слабое звено», как учили нас историки на протяжении деся­тилетий, но точно так же, как в XVI веке, от поведения ее культурной элиты? Тем более представляется это фантастическим, что лишь утверждается, но не доказывается.

С другой стороны, подумаем, каким образом мог Соловьев пред­сказать национальное самоуничтожение России еще за 30 лет до того, как оно совершилось? И ведь предсказал он его, даже не подо­зревая, что 19 лет спустя образуется партия большевиков или что социально-экономические условия в стране сложатся именно так, а не как-нибудь иначе. Предсказал лишь на основании вырождения русского национализма, заразившего своей деградацией культур­ную элиту страны. И сбылось ведь предсказание один к одному. Так при чем же здесь, спрашивается, большевики?