Так постепенно раскрывается для нас вся искусственность, кукольность, условность знаменитого индустриаль­ного подъема «блестящего периода». И предстает он перед нами лишь как «финансовая магия», как экономический эквивалент того политического «всевластия полиции», о котором говорили Струве и Лопухин. Население, «народ как потребитель», нищает, а промыш­ленность поступает на иждивение к государству и славно таким обра­зом растет. Тут, однако, возникает еще один вопрос. Откуда, спраши­вается, взялись у казны деньги, чтобы содержать эту растущую неза­висимо от внутреннего рынка промышленность? Ответ опять-таки простой: «в последние десятилетия прошлого века привлечение ино­странного капитала сделалось лейтмотивом русской финансовой и экономической политики».

Другими словами, точно так же, как русская промышленность поступила на содержание к государству, само русское государство поступило на содержание к иностранному капиталу. Проще говоря, замечательный рост русской индустрии оплачивался из-за рубежа. Естественно поэтому, что именно этим «лейтмотивом», т. е. интереса­ми иностранного кредита, диктовалась отныне и внешняя политика самодержавия. Отсюда и двойной бюджет, позволявший демонстри­ровать иностранным финансовым рынкам «бездефицитность», отсю­да введение золотой валюты. Отсюда, короче, вся «магия» полицей­ского государства. Но история эта прелюбопытнейшая.

С момента, когда еще при Александре Николаевиче Россия в поисках новых рынков завоевывает Среднюю Азию, угрожая таким образом «жемчужине британской короны», богатейший из финансо­вых рынков Европы, лондонский, захлопывается перед нею наглухо. И в 1870-е русская кредитная, а следовательно, и внешняя политика переориентировалась на германские рынки. Что удивительным образом совпадало с описанными раньше играми Бисмарка, про­возглашенного, как мы помним, Достоевским «единственным политиком в Европе, проникающим гениальным взглядом своим в самую суть фактов». В следующем десятилетии, однако, когда после Берлинского конгресса панславистские страсти оказались для Бисмарка отыгранной картой, он просто изгнал русские ценные бумаги из Германии. Правительство настоятельно рекомендовало публике избавиться от русских облигаций.

В результате они были внезапно выброшены на рынок — в огром­ных, катастрофических количествах, — угрожая затопить Россию, которая за неимением средств их скупить, оказалась вдруг в отча­янном финансовом положении. Имея в виду полную, чтобы не ска­зать рабскую, зависимость руководителей «блестящего периода» от иностранных займов, поворот Бисмарка мог оказаться гибельным для всей их «магии». Выручила Франция. Её рынок скупил, разуме­ется по дешевке, русские ценные бумаги, вышвырнутые Германией. И все последующие займы тоже. Не следует поэтому удивляться, что русский император обнажил голову при звуках Марсельезы, встре­чая в кронштадтском порту французского президента.

Внешняя политика России была теперь золотой цепью прикова­на к интересам французского кредита. Что, естественно, делало кон­фронтацию с Германией неминуемой. Вот почему столь жестоко ошиблись в своих пророчествах и Достоевский, и Леонтьев, так никогда и не постигшие хитросплетений самодержавной «финансо­вой магии».