Достоевский глубже и основательней Бакунина. Его аргументация серьезней и, если можно так выразить­ся, глобальней, а рекомендации и прогнозы более конкретны. Пристрастие к самодержавию обосновывается тысячелетием борь­бы православия против католицизма, истинного христианства про­тив Великого Инквизитора, мечты о духовном всечеловеческом «братстве во Христе» против претензии на «механическое, без Бога, устройство жизни». Загадочным образом русское самодержавие оказывается у Достоевского воплощением всечеловеческого брат­ства. Так или иначе современный конфликт перерастает под его пером в конфликт вселенский. Естественно, что реальную его исто­рию начинает он с времен античных.

«Древний Рим первый родил идею всемирного единения людей и первый думал практически ее выполнить в форме всемирной монархии. Но эта формула пала перед христианством — формула, а не сама идея... Пала лишь идея всемирной римской монархии и заменилась идеалом всемирного же единения во Христе. Этот новый идеал раздвоился на восточный, то есть идеал совершенно духовного единения людей, и на западноевропейский, римско-като­лический, папский, совершенно обратный восточному».

Так формулируются два полюса исторической драмы и устанав­ливается ее отрицательный герой, Антихрист — «католичество, про­давшее давно уже Христа за земное владение». Заметьте, что Достоевский не упоминает иосифлянство, проделавшее в России XVI века точно ту же операцию, что и католичество на Западе и лишившееся «земного владения» лишь благодаря петровскому повороту к Европе. Но, продолжает как ни в чем не бывало свою диатрибу Достоевский, католичество, «бывшее, таким образом [каким образом?] главнейшей причиной материализма и атеизма Европы; это католичество, естественно, породило в Европе и социа­лизм».

Итак, пусть исторически и логически некорректно, устанавли­вается, что Антихрист двулик, как Янус, и обе грозные его ипостаси — папство и социализм — едины в том, что «имеют задачей разрешение судеб человечества уже не по Христу, а вне Бога и вне Христа», и потому угрожают самому существованию человечества. Угрожают, конечно, уже давно, но именно сейчас, по истечении 1877 года от рождества Христова (когда, как помнит читатель, рус­ские войска шли на Константинополь), «она накануне падения, ваша Европа, повсеместного, общего и ужасного. Муравейник... подкопан. Наступит нечто такое, чего никто и не мыслит. Все эти парламентаризму, все исповедуемые сейчас гражданские теории, все накопленное богатство, банки, жиды, все это рухнет в один миг и бесследно... Все это близко и при дверях...предчувствую, что под­веден итог».

Вот оно, пророчество Достоевского. Наступает для Европы час Апокалипсиса. Время задуматься, как спасать мир. И кто спасет его. Социалисты? Но эти «жаждут муравейника, а пока зальют мир кро­вью». На радость, разумеется, папству, которому они на самом деле служат, хотя об этом и не подозревают. Ибо «католичеству даже выгодны будут резня, кровь, грабеж и хотя бы даже антропофагия. Тут-то оно и может надеяться поймать на крючок в мутной воде свою рыбку... и очутиться вновь, но уже всецело и наяву, нераздельно ни с кем и единолично земным владыкою и авторитетом мира сего, и тем окончательно уже достигнет цели своей».

И не было бы миру спасения, когда б не выросли на горизонте величественные контуры нового мессии — носителя «восточного идеала», где «в силу духовного соединения всех во Христе... правиль­ное государственное и социальное единение». Для читателя, знако­мого со второй книгой трилогии, сходство с аналогичным пророче­ством Тютчева должно быть неотразимо.

Разумеется, как и у Тютчева, роль спасителя Европы отводится России. И самодержавию. А также православию. Одним словом тому, что «народ русский в огромном большинстве своем православный и живет идеей православия во всей полноте». Вот почему, «когда все рухнет, волны разобьются лишь о наш берег».

Так выглядят противоборствующие силы в драматической кон­сервативной утопии Достоевского, такова их расстановка и соотно­шение, таков его прогноз — накануне Сан-Стефанского договора и, не забудем, Берлинского конгресса. Читатель знает уже, каким сты­дом и разочарованием все это обернулось. Но Достоевский еще не знает. И он продолжает формулировать свою программу спасения «европейского человечества» от кровожадного католицизма и его бессознательного орудия — социалистов.

Что для этого нужно? В первую очередь, самой России очистить­ся накануне Апокалипсиса Европы, разобраться «без европейской опеки с нашими общественными идеалами, непременно исходящи­ми от Христа и личного самосовершенствования». Познакомив­шись с «программой Аксаковых» — и Бакунина — мы уже вполне представляем себе, что именно имеет в виду Достоевский. Освобождение подземных вулканических сил православного наро­да, для чего, естественно, должен быть «содран» и разрушен верх­ний европеизированный слой общества, тот самый неисправимый «чужой народик». А западному социализму — порождению и при­служнику папства — должен быть противопоставлен «наш русский социализм». В том-то ведь и заключается роковая ошибка либера­лов, что «они не признают в русском народе церкви. Я не про зда­ния церковные сейчас говорю и не про принты, я про наш русский социализм теперь говорю... цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поколику земля может вместить ее».

Подробности русского социализма изложены в откровениях старца Зосимы в «Братьях Карамазовых» и сверх того в возобнов­ленном в последний год жизни Достоевского «Дневнике писателя»: «Не в коммунизме, не в механических формах заключается социа­лизм народа русского, он верит, что спасется в конце концов все­светным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм».

Разумеется, внутриполитическая программа Достоевского отли­чается от бакунинской. Для освобождения фундаментальных сил «русского духа» требует она, например, разрушить слой культурный — а не институциональный, европейский, а не герман­ский. И вообще Бакунина едва ли устроила бы формулировка социа­лизма как «всесветного единения во имя Христово». При всем том различия эти касаются, скорее, деталей и формулировок, нежели существа дела. Проистекают они лишь из того, что в основание уто­пии положено иное метафизическое начало: не «народная органи­зация», а «народная вера». Действительно важные различия возни­кают, когда речь заходит о программе внешнеполитической.

Если для Бакунина виновником всех бед России был «немецкий дух» и соответственно Германия, то в утопии Достоевского на роль вселенского дьявола претендует в качестве «обнаженного меча пап­ства» и «родины социализма» Франция. Именно ей пророчит он самое мрачное будущее: «Франция отжила свой век... разделилась внутренне и окончательно сама на себя навеки... в ней никогда уже не будет твердого и единящего всех авторитетного правления, здоро­вого национального и единящего центра... Францию ждет судьба Польши, и политически жить она не будет». Вот вам еще один про­гноз, естественно следующий из центрального мифа утопии. Согласитесь, что сегодня он выглядит особенно впечатляюще.

Что же до Германии, руководимой Бисмарком, «единственным политиком в Европе, проникающим гениальным взглядом в самую суть фактов» и узревшим в результате «самого страшного врага Германии в католицизме и порожденном католицизмом чудовище — социализме», то все симпатии Достоевского на ее стороне. Конечно, она в непомерных своих притязаниях ошибается, конечно, «не она остановит чудовище: остановит и победит его воссоединенный Восток и новое слово, которое скажет он человечеству». Но имея в виду общего врага, с ней нужно и можно договориться по-доброму.

Тем более «что Германии делить с нами? Объект ее — все запад­ное человечество. Она себе предназначила западный мир Европы, провести в него свои начала вместо римских и романских начал и впредь стать предводительницею его, а России она оставляет Восток. Два великие народа, таким образом, предназначены изме­нить лик мира сего». Вот вам и биполярность. Временная, конеч­но. Ибо вспомним и другое, уже известное читателю пророчество Достоевского, согласно которому «Истинный великий народ никог­да не может примириться со второстепенною ролью в человечестве и даже с первостепенною, а непременно и исключительно с пер­вою... Но истина одна, стало быть, только единый из народов может иметь Бога истинного... Единый народ-богоносенец — русский народ».

Но в ближайшей перспективе прогноз Достоевского таков: Россия останавливает и побеждает «чудовище» (социализм), после чего великодушно отдает Запад для «предводительствования» Германии. В обмен, разумеется, на Восток и Константинополь. (Читатель помнит, конечно, что «Константинополь должен быть НАШ»). И если предлагаемый раздел мира между Россией и Германией смутно напомнит читателю грядущий пакт Молотова-Риббентропа и его исход, Достоевский тотчас же и опровергает эту параллель. Нет, не только для тактических выгод нужен этот союз двух великих народов. Ему кажется совершенно «ясным: мы нужны Германии даже более, чем мы думаем. И нужны мы ей не для минут­ного политического союза».

Я не должен напоминать читателю, что все это писалось, конеч­но, до Берлинского конгресса, впрах развеявшего мечты о Константинополе и тем более о союзе с Германией. Иллюстрируют воинственные прогнозы Достоевского лишь то, до какой степени «национально-ориентированные» интеллигенты 1870-х со всеми своими панславистскими и прогерманскими пристрастиями и впрямь оказались простыми марионетками в руках Бисмарка. Что до истории, как развивалась она в последующие десятилетия, то проро­чества Достоевского имеют к ней примерно такое же отношение, какое детские мультипликации имеют к реальной жизни.

Где падение Европы, «повсеместное, общее и ужасное»? Где пап­ство, которому выгодны «резня, кровь, грабеж и хотя бы даже антро­пофагия»? Где Франция, «разделившаяся навеки», которую «ожида­ет судьба Польши»? Где, наконец, православие, раздавившее «чудо­вище социализма»? Если что-нибудь все это и напоминает, то разве лишь пророчество Бакунина о «едином вольном восточном госу­дарстве со столицей в Константинополе».