Здесь не место описывать русско-турецкую войну, затянувшуюся почти на год. Исход ее был предрешен. Даже при край­нем напряжении сил турки могли выставить в поле не более 500 тысяч штыков, половину из них необученных. Им противостояла полуторамиллионная армия обученных русских солдат. Спланирована кампания, однако, была, как всегда, из рук вон плохо: три бездарных штурма Плевны, на подступах к которой положили целую армию. (В конечном счете Плевну взял правильной осадой герой Севастополя Эдуард Тотлебен.) Выручила отвага русских сол­дат, их героическая защита Шипки, спасшая судьбу кампании. Однако победоносная армия, спускавшаяся с Балкан, была в состоя­нии отчаянном. Как записывал офицер главной квартиры, «наше победное шествие совершается теперь войсками в рубищах, без сапог, почти без патронов, зарядов и артиллерии».

И все же результат был налицо: в который уже раз турецкая армия вдруг перестала существовать. Путь к вожделенному Констан­тинополю казался открытым. 19 февраля 1878 года в пригороде Стамбула Сац Стефано генерал Игнатьев и турецкие уполномочен­ные подписали мирный договор. Увы, обе стороны продолжали рабо­тать по сценарию Бисмарка.

«Высокопоставленные сотрудники», разочарованные, как мы помним, франкофильством черногорцев и склонностью сербов к европейской гражданственности, возлагали теперь главную надежду на «забытое, забитое болгарское племя». Потому и спланировали в нарушение договора с Австрией новое болгарское царство величи­ною с половину Балкан — от Черного и Эгейского морей и до самой Албании на Адриатическом. По размерам оно должно было равнять­ся средневековой болгарской империи XIV века времен царя Симеона.

Великой Болгарии предстояло, естественно, быть оккупирован­ной русскими войсками. А турки с энтузиазмом соглашались на все русские условия. Им было ясно: чем больше они уступят, тем веро­ятнее возмущение Европы — и международная конференция. Короче, именно то, чего добивался Бисмарк.

Расчет турок был, разумеется, точный. Австрия, усмотрев в Сан-Стефанском договоре явное нарушение секретной договоренности с Россией, объявила мобилизацию, грозя отрезать русскую армию от её базы в Валахии. Английский флот стал на якорь у Принцевых ост­ровов в виду Константинополя. Все теперь свелось к позиции Германии. И Бисмарк, совсем недавно заявлявший, что весь восточ­ный вопрос «не стоит костей одного померанского гренадера», теперь вдруг сам напросился на посредничество между конфликтую­щими сторонами. Нет, он, конечно, не собирается «играть роль судьи и наставника Европы», но если державы пожелают встретиться в Берлине, он великодушно возьмет на себя роль миротворца, или, говоря его словами, «честного маклера». И естественно было в таких условиях, что, как писал глава турецкой делегации Каратеодори Паша, «князь Бисмарк полностью доминировал Берлинский кон­гресс».

Между тем карта панславизма была в глазах творца новой евро­пейской сверхдержавы отыграна. В славянофилах он больше не нуж­дался. «Горчаков и Шувалов, — замечает французский историк, — к великому своему изумлению уже не нашли у Бисмарка того распо­ложения к России, на которое они рассчитывали: одно лишь холодное и суровое беспристрастие, ни малейшей поддержки ни в чем».

Конгресс, открывшийся в июне 1878 года, разделил Болгарию, задуманную как главный инструмент российского влияния на Балканах, на три части, одним ударом лишив тем самым Россию всех плодов победы. Горчаков, разумеется, протестовал. Но к еще большему его изумлению главными противниками России вдруг выступили сербы, ради которых война, собственно, и затевалась.

Впрочем, это было естественно. Братство братством, но не желала Сербия усиления своей балканской соперницы. И земли, которые Горчаков намеревался подарить Болгарии, считала своей законной добычей. В конце концов заботилась она о Великой Сербии, а вовсе не о возрождении болгарской империи. В 1913 году она еще и нападет на Болгарию в союзе со своими смертельными врагами турками. Подумать страшно, что приключилось бы с Данилевским или Иваном Аксаковым, доживи они до такой кощунственной, с их точки зрения, межславянской резни.

Но самое главное, словно в насмешку над славянофильскими надеждами «забытое, забитое болгарское племя», едва обретя незави­симость, устремилось туда же, куда прежде него рванулись и греки, и сербы, и даже черногорцы, т. е. к проклятой «европейской граждан­ственности».

А Россия что же? Она — после войны, едва не приведшей к государст­венному банкротству — с чем была, с тем и осталась. Хуже того, поссо­рившись со вчерашней союзницей Румынией (у которой она отняла Бессарабию), Россия оказалась дальше от Константинополя, чем когда бы то ни было.

Англия, с другой стороны, получила Кипр, Австрия — Боснию и Герцеговину. На самом деле, как и запланировал Бисмарк, она была теперь куда ближе России к Константинополю. «В истории немного най­дется таких странных и несправедливых решений», — заключает тот же Французский исследователь.