Встречали ли вы когда-нибудь человека, который произвел бы на вас ошеломляющее впечатление, подобное разряду электрического тока? Таков был мистер Роджер Голт, который вошел в калитку вместе с женихом Джекилины. Нельзя сказать, чтобы он был красавец. Он ни на минуту не мог вынести сравнения со своим братом, а между тем, когда они оба были в комнате, вы смотрели только на него. Он казался моложе, был ниже ростом, а между тем в разговоре занимал главенствующую роль.

Меня не было, когда Джекилина встречала гостей и представляла Роджера Голта своему отцу. Но позднее я провела с ними полчаса и видела достаточно для того, чтобы убедиться в фальшивости моего последнего предположения. Никогда на человеческом лице не виднелось более ясных признаков безумной страсти, когда он сидел у дальнего окна, будто любуясь весенним ландшафтом, но в действительности бросая взгляды на Джекилину, которая слушала с надменной небрежностью, но с каким-то тревожным блеском в глазах, разговор своего жениха с полковником. Я боялась, что он вскочит со своего места, бросится на нее и попросит объяснения насчет ее помолвки. Но кроме нетерпеливых пылающих взглядов, он сдерживал себя, и не выдержала, наконец, Джекилина.

Ее непроницаемое лицо, в присутствии этого человека стало открытой книгой, которую легко могли прочитать все желающие. Ее буквы пылали огнем, но это делало их не менее ясными. Я видела, как ее ресницы дрожали. Наконец глаза ее устремились на фортепиано. Она встала как королева.

— Мистер Роджер Голт неплохо поет, — сказала она, проходя мимо отца, — я попрошу его спеть одну из тех старых баллад, которые вы так любите.

Разговор тотчас прекратился. Полковник, не скрывавший своего пристрастия к музыке, тотчас вежливо обернулся к мистеру Роджеру Голту. Тот встал, низко поклонился и подошел к фортепиано.

«Он непременно объяснится с ней», — подумала я.

Как только они стали вместе переворачивать ноты, я видела, что его губы зашевелились, а Джекилина что-то коротко ответила ему. Он выбрал ноты и начал петь. Если бы я знала, что заключалось в его словах, я ни за что не позволила бы его голосу раздаться в той комнате, где раздавался голос матери Джекилины. Но могла ли я угадать безумную страсть, которая из гордости или из-за чего-то другого вдруг встретила странную, непонятную преграду. Я сидела тихо и в моем уголке, пока в комнате раздавались звуки шотландской любовной песни. Не удивилась моя взволнованная душа и когда по окончании Джекилина подошла к тому человеку, которому обещала свою руку, и взглянула на него с сияющей улыбкой, полной восторга, которой она не смела показать его брату.

Еще одно небольшое обстоятельство навсегда запечатлело этот час в моей памяти. Она показывала гостям редкое растение, стоявшее на окне, и описывала его чудеса, когда Роберт Голт, ее жених, схватил ее маленькую белую ручку, перебиравшую листья громадной пальмы, и взглянул на палец, на котором должен был находиться его перстень, вопросительно взглянул на Джекилину.

— О! — сказала она, отнимая свою руку. — Вы не видите вашего брильянта? Он у меня, в кармане; брильянт великолепный, но перстень мне не впору.

Она сказала эти слова с таким видом, который, наверное, заставил одно сердце в этой комнате радостно забиться, но мои тайные опасения не утихли.

— Не впору! — повторил ее жених и просил позволить ему посмотреть, но Джекилина покачала головой, подошла к фортепиано и начала напевать веселую песенку, походившую на серебряный колокольчик, потрясаемый ужасной и сильной бурей.

Даже полковник чувствовал перемену в дочери, хотя не мог понять причину, и весь вечер как-то странно вздыхал, так что мое сердце замирало от какого-то непонятного предчувствия.

Только жених ничего не понимал, а если и чувствовал какую-то новую и странную пылкость в ее обращении, то приписывал ее своему присутствию и своей любви.

Мистер Роджер Голт, напротив догадался обо всем. Хотя он был необыкновенно спокоен, он не пропускал ни одного ее взгляда, брошенного на него. Но улыбка, с которою он смотрел на нее, была непонятна для меня. Она показывала какое-то торжество и казалась мне почти зловещей.

«Она отдала свою руку достойному человеку, — думала я, — что ни говорило бы ее сердце. А вдруг не отдала?»

Я начала сомневаться. Со своим необузданным характером она была способна на все; имела ли она намерение разойтись с Робертом теперь, когда увидала Роджера? Я не видала признаков этому, кроме очевидного восторга, который они находили в присутствии друг друга.

Когда часы пробили десять, мистер Роберт Голт встал проститься, Роджер пошел за ним, пожав по-братски руку Джекилине. Но многое может быть сказано в пожатии руки, я начала так думать, когда услышала тихий смех Джекилины, когда она пошла в свою комнату; и будь я ее матерью… Но этого вам не нужно знать, достаточно, если я скажу, что я не пошла за ней, что я даже не сказала полковнику Джефе о моих опасениях, я не сделала ничего, а только не смыкала глаз всю ночь и спрашивала себя, что я должна делать. Сказано было так мало, а сделано еще меньше. Что же я могла сообщить отцу? Прошло две недели, и счастливый вид не исчезал с ее лица. Она была завалена письмами ее жениха, почерк которого я теперь знала, но, насколько я могла знать, она не получала ни одного письма из другого источника; а между тем походка ее была легка, в каждом движении скользила великолепная грация, показывавшая глубокую радость или спокойную решимость. Я чувствовала, глядя на нее, что она питает какую-то тайную надежду. Я могла бы даже подумать, что ее предстоящее замужество послужило причиной такой перемены в ней. Но это были только догадки. Мне оставалось лишь наблюдать и ждать.

Между тем соседи строили свои предположения. У Джекилины был обожатель, джентльмен, но полковник был требователен, он не дал согласия, и молодые люди расстались. Такого рода были разговоры, вызываемые, может быть, тем, что Джекилина постоянно оставалась дома, а полковник ходил по улицам своего родного городка привычным для себя суровым видом.

Я выходила на улицу не чаще Джекилины, потому что не могла совладать со своими чувствами и не знала, что отвечать, если кто-нибудь пристанет ко мне с расспросами. Я неожиданно заметила, что наша молоденькая служанка взяла привычку поздно ночью прокрадываться украдкой в комнату Джекилины, и я тотчас стала сомневаться в справедливости моего предположения, что Джекилина не получала писем от Роберта Голта. Только что я удостоверилась в тайной переписке, как настала катастрофа.

Это было в октябре. Видя, что Джекилина ходит по комнатам в таком же тревожном состоянии, как было с ней накануне приезда мистера Роджера Голта, я пошла в ее комнату затопить камин. Когда я подошла к камину то увидела, что огонь уже был разведен, но погас. Я начала выгребать золу, чтобы потом снова положить угли, как увидела несколько клочков полу сгоревшей бумаги. Джекилина сжигала письма. Осудите вы меня, что я подобрала эти бумажки, поспешила с ними в другую комнату, когда я скажу вам, что они были исписаны почерком, не похожим на руку ее жениха, и что мне бросились в глаза зловещие слова: «Моя жена!»

С каким ужасом и с какой тоской читала я такие выражения:

«Люблю ли я вас! Я сжал бы вас в моих объятиях, даже зараженную чумой! От малейшего поворота вашей головки кипит моя кровь. Я последую за вами на коленях, если вы поведете за руку, я… Забыть вас! Разве мы забываем кинжал, поразивший нас? Я стал другим человеком с тех пор, как… Вы будете моей, если даже Роберт сойдет с ума, а ваш отец убьет меня. Что у меня есть жена, это не значит ничего… Вы будете моей настоящей женой… Будьте готовы сегодня; я буду ждать вас у калитки…»

Я не могла дальше читать. Страшная правда открылась мне, что Джекилина, наша драгоценность, наша гордость, душа нашей жизни, стояла на краю страшной пропасти.

Я не сомневалась ни минуты, что она ответила на эту мольбу. Она никогда на протяжении всей своей жизни не обнаруживала признаков той твердой добродетели, которая могла спасти ее в такой крайней опасности. Однако, чтобы удостовериться в этом, я побежала в ее комнату и, открыв все шкапы и комоды, увидела, что нет самых лучших ее вещей. Стало быть, она уезжала в этот самый вечер, а отец ее даже не знал, что она изменила своему жениху. Ужас этого положения был выше моих сил. Я не могла держаться на ногах, когда вышла из ее комнаты, и должна была прислониться к стене, услышав ее голос, распевавший внизу. Что мне делать? Обратиться к ней или сказать ее отцу об ужасной опасности, которой подвергались его гордость и честь? Ах! Обращаться к ней было бы совершенно бесполезно. Я знала ее характер.

Но ее отец мог и приказывать, и просить, мог даже принудить ее к повиновению. Следовательно, я должна идти к нему, но я предпочла бы идти на пытку. Он был так горд! Он имел такое непоколебимое доверие в честь Джекилины, как Джефы и его дочери! Это известие убьет его. Колени мои подгибались, когда я шла в его кабинет, а подойдя к двери, я практически упала на нее, так велик был мой ужас. Он тотчас отворил дверь и отступил назад, точно увидел привидение. Я вошла и заперла за собой дверь.

— Я пришла, — сказала я голосом, заставившим его вздрогнуть, — чтобы просить вас спасти вашу дочь. Она находится в смертельной опасности; она…

В эту минуту на лестнице раздалось пение Джекилины, она шла в свою комнату. Он посмотрел на меня, как бы сомневаясь, в здравом ли я уме.

— Не в физической опасности, — пролепетала я, — а нравственной. Она любит безумно, безрассудно, насмехаясь над всеми препятствиями, человека, которым все должны гнушаться. Она…

— Мистрис Гемлин!

Как хорошо я помню его хладнокровный, спокойный голос в то время, когда дочь его, может быть, надевала шляпку, чтобы бежать.

— Вы ошибаетесь. Я не гнушаюсь мистером Голтом, а восхищаюсь им. Если мне пришло время расстаться с моей дочерью, я не знаю никого, кому отдал бы ее охотнее.

— Но она любит не его, — вскричала я со страхом и отчаянием. — Помните человека, который приезжал с ним? Он называл его своим братом…

Полковник обратил на меня свое бледное лицо так, что я вся задрожала.

— Джекилина не любит его! — воскликнул он.

Как пронзителен был его голос, как изменились его глаза!

Я отступила, дрожа, потупив голову.

— Притом она дала слово. Вы бредите, мистрис Гемлин!

Я подала ему бумажки, из которых узнала страшную истину, и сказала:

— Я имею доказательства, но прежде всего я должна сказать вам, что Джекилина совсем не такая хорошая девушка, какой вы считали ее. Она не обладает качествами своей матери. Она навлечет на вас великое горе. Страсть к этому человеку заставила ее забыть безукоризненность вашего имени, честь вашего дома. Будьте мужественны, сэр.

Ах! С какою гордостью посмотрел на меня этот человек, хотя лицо его было смертельно бледно, а рука дрожала как осиновый лист.

— Отдайте мне эти бумажки! — закричал он. — Или вы сошли с ума, или… Кто это писал? — спросил он, глядя на твердый, красивый почерк, которым были исписаны бумаги, поданные ему.

— Мистер Роджер Голт, — ответила я. Я нашла эти бумажки в камине Джекилины. Она отослала свои вещи, сэр, — продолжала я, а мистер Роджер Голт женат.

Я никогда не видела такого выражения на человеческом лице. Я думала, что он упадет, но он только выронил бумажки из руки.

— Да простит нас Господь, — прошептала я, — но мы никогда не понимали Джекилины. Она любит этого человека, а любовь ее бурный ветер, способный навлечь на нее позор или страдание. Если хотите спасти ее, убейте ее любовь; смерть ее возлюбленного превратит ее в демона.

Он посмотрел на меня так, как будто я сказала ему, что миру пришел конец.

— Моя Джекилина! Моя Джекилина! — прошептал он тихим, нежным голосом.

— О! — вскрикнула я, раздираемая тоской за него и страхом, что она убежит, пока мы разговариваем. — Богу известно, что я скорее умерла бы, чем решилась сказать о ней такие слова. Она дорога мне как родная дочь, она мне дороже жизни. Я люблю ее как мать, сэр. Если бы, выбросившись из окна, я могла помешать ей бежать с ее возлюбленным, я с радостью сделала бы это. Опасность, угрожающая ей заставила меня говорить. О! Сэр, поймите эту опасность и не допустите Джекилину сделать этот шаг.

Он вскочил как пронзенный стрелой.

— Вы думаете, что она бежит с ним? — спросил он.

— Думаю, — сказала я.

Он бросил на меня страшный взгляд и пошел к двери. Я торопливо подобрала бумажки, упавшие на пол, и побежала в мою комнату, спрятав голову в подушках, словно ожидая громового удара. Вдруг в передней раздался крик.

Есть звуки, заставляющие вас невольно вскакивать. Выбежав из комнаты, я увидела служанку, выглядывавшую из двери своей комнаты в коридоре. Я торопливо подошла к ней, приказала не вмешиваться не в свое дело, втолкнула ее в комнату и заперла дверь. Потом, бросившись к лестнице, увидала то, что потрясло всю глубину моей души. Вы видели лестницу, вы знаете, что она идет направо к комнате Джекилины и моей и налево к комнате полковника Джефы. Следовательно, выйдя из моей комнаты, я прямо увидела на верхней ступени полковника, а на середине лестницы Джекилину.

— Стой! — закричал полковник, и этот-то крик долетел до моей комнаты.

В голосе полковника сострадания не было, он теперь вполне понял все, и гордость сделала его железным.

— Ты моя дочь! — говорил он. — Я люблю тебя, даже теперь, но сделай еще шаг к человеку, ожидающему тебя у калитки, и дверь, отворившаяся для тебя закроется навсегда.

— Полковник! — воскликнула я.

— Но он не слышал меня.

— Я мечтаю об этом! Я не хочу возвращаться! — сорвалось с бледных губ девушки. — Для меня нет радости в этом пошлом доме, я хочу жить с человеком, которого обожаю!

— Джекилина! — вскрикнула я, бросившись вперед, — подумай, дитя, что ты делаешь! Ты идешь не к жизни, а к смерти. Ты не можешь жить с человеком, который отнимает тебя у жениха, увозит из отцовского дома, от могилы матери, для того чтобы погрузить тебя в бездну нечестивости, лжи и разврата! Джекилина, Джекилина, ты еще чиста, вернись к нашей любви, чтобы мы не умерли от стыда на этой лестнице, по которой твою мать несли в могилу!

Она задрожала, ухватилась за перила и оглянулась на отца.

Лицо его было жестко как кремень.

— Ты должна остаться здесь по собственной воле, — сказал он, наклонившись к ней, но не делая ни шага, — я не хочу держать никого насильно в моем доме. Я должен во всем полагаться на тебя или совсем не доверять. Скажи, чего ты хочешь? Родительского благословения или проклятия?

— Проклятия, если вы предоставляете мне выбирать, — сорвалось с ее губ, — я не желаю благословения, разлучающего меня с ним.

Она указала на дверь с таким взглядом, который показывал страшную любовь, против которой ничего не могли сделать наши предостережения и мольбы.

— Будь же ты проклята, убийца семейной чести, родительской любви и материнской памяти! Будь проклята и дома и вне его! И в радости твоей первой страсти, и в тоске твоего последнего отчаяния! Доживи до того, что будешь глядеть на эту дверь как на врата рая, и найдешь ее запертой! Пусть твои дети, если дьявол наградит тебя ими, обратятся против тебя так, как ты обратилась против меня!

И, бросив на дочь взгляд, от которого мои волосы встали дыбом, он упал без чувств.

— Боже! — вскрикнула она и побежала к двери.

— Джекилина! — закричала я.

Она обернулась.

— Я не надеюсь удержать тебя, — сказала я, — но прежде чем уйдешь, послушай. Если со временем лицо, теперь улыбающееся тебе, отвернется от тебя, если голод, холод, позор и болезнь омрачат твое белое лицо, знай, что если отец может проклинать, женщина, любящая как мать, может простить. Отец твой сказал, что эта дверь никогда не откроется для тебя, если ты уйдешь, а я говорю тебе, что, пока я живу, я отворю тебе эту дверь, я указала на боковой вход, помни! Каждый день в этот час я буду тебя ждать. И больная, и здоровая, и радостная, и печальная. Шесть часов будет час священный. Когда-нибудь в этот час ты упадешь со слезами на мою грудь!

Она взглянула на меня своими большими черными глазами с насмешливой улыбкой, пробормотала: «Вы бредите!» — отворила дверь и бросилась в темноту, а я осталась одна в этом брошенном доме с больным хозяином.