Лемкина глубоко тревожили такие оккупационные режимы, как немецкое колониальное правление в Африке, которое в конечном счете вылилось в геноцид в немецкой Юго-Западной Африке и немецкой Восточной Африке в 1904–1907 годах. «В немецких колониях не было сделано ни одной попытки уважать обычаи местных племен или вернуть вождям их прежнее достоинство и власть. Вожди были лишены своих привилегий, и единственное, что им было разрешено, была власть, делегированная им немецкими чиновниками, причем использовалась она исключительно в целях наемного принудительного труда. Если вожди не могли сотрудничать во всем, что от них требовалось, их систематически подвергали жестокому обращению, пороли и сажали в тюрьму даже за самые пустяковые проступки»[58]. Эта цитата дает нам представление о концепции геноцида Лемкина. Его больше волновала утрата культуры, чем гибель людей. В своей переписке с прокурорами Нюрнберга он призывал их изменить обвинение, включив в него геноцид. Он писал:
В свете этих доказательств представляется, что термин «геноцид» является правильным, поскольку обвиняемые стремились уничтожить, искалечить или унизить целые народы, расовые и религиозные группы. Термины «массовое убийство» или «массовое истребление» в свете представленных до сих пор доказательств представляются неадекватными, поскольку они не передают расовую и национальную мотивацию преступления. Массовое убийство или массовое истребление не передают элементов отбора и не указывают на культурные потери, которые несут жертвы нации. Если все 125 000 островитян будут уничтожены, это будет означать не только исчезновение 125 000 человек, но и исчезновение островной культуры с ее старым языком, национальными устремлениями и всем вкладом, который островная нация сделала или может сделать для человечества в будущем[59].
Почему культура занимала центральное место в концепции геноцида Лемкина? Опираясь на функционалистскую антропологию сэра Джеймса Фрэзера и Малиновского, он утверждал, что культура, которую он называл «производными потребностями» или «культурными императивами», является такой же составляющей жизни человеческой группы, как и индивидуальное физическое благополучие (то есть базовые потребности). Культура интегрировала общество и обеспечивала удовлетворение индивидуальных базовых потребностей. Эти «так называемые производные потребности, – писал Лемкин, – так же необходимы для их существования, как и основные физиологические потребности». Он развил эту мысль следующим образом: «Эти потребности находят свое выражение в социальных институтах или, если воспользоваться антропологическим термином, в культурном этосе[60]. Если культура группы насильственно подрывается, сама группа распадается, и ее члены должны либо влиться в другие культуры, что является расточительным и болезненным процессом, либо поддаться личной дезорганизации и, возможно, физическому уничтожению»[61]. По этим причинам, заключает он, «уничтожение культурных символов – это геноцид». Уничтожение их функций «ставит под угрозу жизнь социальной группы, которая существует благодаря своей общей культуре»[62].
В связи с этим мы подходим к непростому вопросу о «культурном геноциде», который занимает центральное место в изучении колониализма, поскольку он так часто связан с проектами ассимиляции коренного населения. Лемкин был в корне неправильно понят исследователями геноцида, которые утверждают, что он не поддерживал концепцию культурного геноцида. На самом деле он хотел, чтобы культурный геноцид был включен в конвенцию 1948 года. Ссылаясь на проект конвенции 1947 года, подготовленный Секретариатом, в котором содержался раздел о культурном геноциде, он писал: «Культурный геноцид – это наиболее важная часть Конвенции»[63]. Он лишь неохотно согласился на ее исключение по тактическим соображениям[64]. Тем не менее из его многочисленных высказываний на эту тему трудно получить четкий ответ о его собственном определении этого термина. Является ли принудительное обращение в веру геноцидом? Иногда он предполагал, что да: например, в действиях испанских священников в Америке[65]. В других случаях он это отрицал: «Культурный геноцид не обязательно должен включать в себя замену новых черт культуры (как, например, насильственное обращение), но может злонамеренно уменьшать численность группы-жертвы, чтобы сделать ее членов более беззащитными перед лицом физического уничтожения». «Денацификация», или «германизация», – навязывание завоеванному народу «национальной модели поведения» завоевателя – неудовлетворительны, поскольку «они рассматривают главным образом культурные, экономические и социальные аспекты геноцида, оставляя в стороне биологические аспекты, такие как физический упадок и даже истребление»[66]. Неужели он безнадежно запутался?
Более внимательное изучение его трудов показывает, что, верный своей концепции групповой жизни, он не рассматривал разрушение культуры в отрыве от физического и биологического элементов группы. В изученных им случаях геноцида нападения на культуру неразрывно переплетались с более широким нападением, охватывающим все существование группы: «Физическому и биологическому геноциду всегда предшествует культурный геноцид или нападение на символы группы, или насильственное вмешательство в религиозную или культурную деятельность». Для того чтобы эффективно бороться с преступлениями геноцида, необходимо вмешаться на самом начальном этапе преступления»[67]. Массовые убийства нацистами также нельзя было отделить от их атаки на культуру. «Параллельно с уничтожением «неугодных» шло систематическое разграбление произведений искусства, книг, закрытие университетов и других учебных заведений, разрушение национальных памятников»[68].
Мы можем сформулировать позицию Лемкина в отношении геноцида, рассматривая его как «тотальную социальную практику», затрагивающую все аспекты жизни группы[69]. Разумеется, его нельзя сводить к массовым убийствам, как это часто происходит в массовом сознании и даже в исследованиях геноцида. «Как и все социальные явления, – писал он, – он представляет собой сложный синтез множества факторов»[70]. Поэтому он является «органической концепцией, имеющей множество влияний и последствий»[71]. Как тотальная социальная практика, геноцид включает в себя различные техники уничтожения групп. В «Правиле оси» он описал восемь методов, использовавшихся нацистами. Они заслуживают полного перечисления, поскольку иллюстрируют его целостную концепцию геноцида и показывают, что массовые убийства – лишь один из множества методов уничтожения групп. Здесь они кратко рассматриваются в порядке, указанном Лемкиным[72].
Политические приемы означают прекращение самоуправления и местного правления и замену их властью оккупантов. «Все напоминания о прежнем национальном характере были уничтожены».
Социальные методы предполагают нападение на интеллигенцию, «поскольку эта группа в значительной степени обеспечивает национальное лидерство и организует сопротивление нацификации». Смысл таких атак в том, чтобы «ослабить национальные ресурсы».
Культурные методы запрещают использование родного языка в образовании и прививают молодежи пропаганду.
Экономические методы перераспределяют экономические ресурсы оккупированной территории к оккупанту. Народы, которые немцы считали «родственными по крови», например жители Люксембурга и Эльзас-Лотарингии, получали стимулы для признания этого родства. Были и антистимулы: «Если они не воспользуются этой «возможностью», то их имущество отберут и передадут другим, стремящимся пропагандировать германизм».
Биологические методы снижают рождаемость оккупированных. «Так, в оккупированной Польше браки между поляками запрещены без специального разрешения губернатора (Reichsstatthalter) округа; последний принципиально не разрешает браки между поляками».
Под физическими методами подразумеваются нормирование питания, угроза здоровью и массовые убийства с целью «физического ослабления и даже уничтожения национальных групп в оккупированных странах».
Религиозные методы пытаются разрушить национальное и религиозное влияние оккупированного народа. В Люксембурге этот метод предусматривал вовлечение детей в «пронацистские молодежные организации», чтобы ослабить хватку римско-католической культуры. В Польше, где подобная ассимиляция была невозможна, немцы проводили «систематическое разграбление и уничтожение церковного имущества и преследование духовенства», чтобы «уничтожить религиозное руководство польской нации».
Моральные методы – это политика «ослабления духовной стойкости национальной группы». Эта техника морального разложения предполагает отвлечение «психической энергии группы» от «морального и национального мышления» к «низменным инстинктам». Цель состоит в том, чтобы «стремление к дешевому индивидуальному удовольствию заменило стремление к коллективным чувствам и идеалам, основанным на высшей морали». В качестве примера Лемкин привел поощрение порнографии и алкоголизма в Польше.