Две яркие цитаты – Мишеля Фуко и Джорджо Агамбена – служат для меня отправной точкой. Они иллюстрируют «биополитический подход», то есть подчеркивают необходимость понимания геноцида как результата контроля современного государства над жизнью и смертью своих граждан:

Речь уже не идет о юридическом существовании суверенитета; на кону – биологическое существование популяции. Если геноцид действительно является мечтой современных держав, то это происходит не из-за недавнего возвращения древнего права на убийство; это происходит потому, что власть располагается и осуществляется на уровне жизни, вида, расы и масштабных явлений населения[551].

Еврей, живущий при нацизме, является привилегированным негативным референтом нового биополитического суверенитета и, как таковой, представляет собой вопиющий случай homo sacer[552] в смысле жизни, которую можно убить, но не принести в жертву… Евреи были уничтожены не в безумном и гигантском Холокосте, а именно так, как объявил Гитлер, «как вши», то есть как голая жизнь. Измерение, в котором происходило истребление, – это не религия и не право, а биополитика[553].

Я хотел бы сравнить подход, столь мощно изложенный Фуко и Агамбеном, с подходом, который, хотя и кажется менее радикальным с точки зрения критики общества после Холокоста, в итоге может оказаться даже бо́льшим предупреждением, чем тот, который представили эти два выдающихся философа.

Один из заметных расколов в науке о Холокосте – это раскол между теми, кто подчеркивает фундаментально рациональную, технократическую или бюрократическую природу нацистского геноцида, часто ассоциируемую с метафорой «промышленного убийства», который сравнивает газовые камеры с современным конвейерным производством, и теми, кто рассматривает убийство евреев как результат причудливо иррациональной, хотя и исторически объяснимой идеологии, основанной на страхе перед еврейским заговором с целью порабощения мира. В этой главе я покажу, что литература по биополитике дает основания для первого подхода, но только за счет упущения некоторых существенных элементов Холокоста. Если вписать Холокост в более долгосрочный контекст колониального геноцида, то можно увидеть, что биополитические объяснения геноцида значительно помогают нам в поисках понимания. Тем не менее необходимость учета стимулов к проведению политики массовых зверств остается, поскольку их невозможно адекватно охватить в рамках схем бюрократического управления.

Исследователи Холокоста знакомы с разделением на интенционалистов и функционалистов. Интенционалисты считают, что убийство евреев было логическим воплощением идей Гитлера и что нацистское государство было направлено на реализацию планов Гитлера на практике. Функционалисты, или структуралисты, с другой стороны, пусть и не отрицают значимости антисемитизма – хотя некоторые отвергают его как просто риторику, мобилизующую толпу, – утверждают, что Холокост произошел не как актуализация давнего замысла, а как постепенный переход ко все более радикальной политике, «кумулятивной радикализации», которая была обусловлена в основном обстоятельствами, в которых оказались нацистские лидеры во время войны. Первая точка зрения подчеркивает роль идеологии, особенно антисемитизма, а также ненависти и насилия. Последняя делает больший акцент на бюрократии, рациональности, направленной на достижение цели, которая характеризует «современность», и угрозе жизни индивидов, которую представляет собой государство-наблюдатель. Она придерживается такого понимания событий, при котором они в меньшей степени обусловлены сознательной деятельностью, а в большей – социальной динамикой, развязываемой такими институтами, как бюрократия[554]. Ограничения обеих школ мысли были с пользой изложены Уильямом Хагеном:

Обе интерпретационные школы способны дать богатый материал, но первый подход [функционализм] страдает от необходимости рассматривать ценности или мотивы, включая идеологии, такие как антисемитизм, даже если они «научны» и, следовательно, «рационализированы», как внешние по отношению к логике современности. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что рациональность модерна – это средство, а не цель. Второй подход [интенционализм] в своих метапсихологических версиях страдает от трудностей эмпирической проверки и зависимости от более или менее аподиктических теорий человеческой психодинамики. Там, где он подчеркивает «древние ненависти», ему также трудно объяснить, почему они существуют и почему они, казалось бы, дремлют в течение длительных периодов, только чтобы затем вспыхнуть в новых беспрецедентных формах.

Эта школа мысли постоянно подвергается опасности того, что предпочитаемая ею независимая переменная – страстная, пропитанная насилием ненависть – попадет в зависимость от социальных условий, прежде всего от дюркгеймовской аномии и «кризиса модернизации», вызывающих идеологизированную агрессию против чужаков и козлов отпущения[555].

Этот раскол между интенционализмом и функционализмом, который так и не был полностью преодолен, несмотря на усилия многих ученых найти рамки для примирения этих двух позиций[556], не является новым разделением в научной литературе. Его можно рассматривать как продолжение более ранней традиции, когда сторонники расовой теории в XIX и начале XX века любили использовать язык науки для оправдания самых возмутительных расправ. Иными словами, даже в XIX веке это напряжение между «иррационально-идеологическим» и «структурно-бюрократическим» лежало в основе объяснений возникновения колониального геноцида, который поддавался обоим типам подхода. В исследованиях Холокоста и в истории колониального геноцида акцент на структурах можно рассматривать как родственный биополитическому подходу, ведь логика рациональности современности и холодная научная объективизация, занимающая центральное место в функционалистском объяснении, пересекаются с биополитическим акцентом на перечислении и медикализации общества, а там, где государство становится геноцидным, – с динамикой уничтожения, которая непреодолимо ведет от безличных и якобы неидеологических мер, таких как регистрация и идентификация, к сегрегации и «евгеническому» истреблению. И это, в свою очередь, следует рассматривать как одностороннюю версию схемы толкований, использовавшейся на протяжении последних двух столетий для объяснения ужасных последствий колониализма для коренных народов.