Именно в этом предостережении в 2001 году мы с Биллом Торпом решили «поступить как Лемкин» и придумать новый термин «индигеноцид». Мы приняли этот новый термин не потому, что искали более мягкое слово, чтобы успокоить легко ранимые чувства белых австралийцев, а потому, что хотели сформулировать более емкое, требовательное и проникновенное определение[481]. Это попытка отразить катастрофическое воздействие колониализма поселенцев на принимающие культуры, особенно смертельные последствия имперской миграции, вторжения и захвата земель для жизни и судьбы коренных жителей, таких как австралийские аборигены. Официальное определение геноцида давало слишком мало и требовало слишком много. Хотя колониализм поселенцев и индигеноцид вряд ли можно назвать идентичными понятиями, их родство весьма существенно, поскольку логика одного из них неумолимо влечет за собой травму другого. Мы определили индигеноцид следующим образом:

Во-первых… индигеноцид обычно происходит, когда группа захватчиков намеренно подвергает вторжению и колонизации другую группу или группы, которые являются «первыми народами» этого региона или имеют доказательства такого происхождения. Во-вторых, захватчики должны завоевать индигенов и сохранять свои преимущества перед ними до тех пор, пока это необходимо или возможно. В-третьих, как завоеватели, захватчики должны убить достаточное количество индигенов или настолько затруднить их способы поддержания нормальной жизни, что они будут близки к вымиранию и могут исчезнуть совсем. В-четвертых, и это усиливает активные геноцидные аспекты, захватчики должны классифицировать индигенов как «низшую форму человечества», подобно тому как Эйхман классифицировал евреев как «мусорную нацию», которая заслуживает уничтожения. В-пятых, индигеноцид, особенно в отношении коренных американцев и австралийских аборигенов, предполагает разрушение или попытку разрушения религиозных систем коренных народов и навязывание двойственных связей между материальной и духовной сферами. Прежде всего индигеноцид подразумевает в теории и на практике, что коренные народы менее ценны, чем земля, которую они населяют и которую желают получить захватчики[482].

Таким образом, существенная предпосылка индигеноцида заключается не столько в каком-либо выявленном намерении убийства со стороны частных лиц или государства. Скорее она заложена в самом процессе насильственной узурпации оккупированной территории и увековечивания этого захвата путем ее завоевания, удержания и заселения с вопиющим пренебрежением к последствиям для лишенных собственности оккупируемых, какими бы эти последствия ни были. Этот термин означает взаимозависимое трехстороннее наступление: на жизнь, землю и культуру. Хотя и делается вывод, что биологическое нападение на организм человека всегда должно считаться более опасным, чем экологическое или культурное уничтожение, следует понимать, что это полностью западное прочтение приоритета. Сведение биологического, экологического и культурного к одному одинаково разрушительному наступлению лишь слепое пятно для многих западных исследователей. Однако, с точки зрения коренных народов (и в определенной степени самого Лемкина), жизнь, земля и дух/культура являются интегративными и взаимозависимыми факторами. Ни одна из этих сущностей не имеет должного функционального или метафизического смысла и не процветает независимо от других. Здесь мы отдаем приоритет экологическому телу, жизненно привязанному к своей природной среде, а не атомистическому ньютоновскому/картезианскому телу, которое якобы отчуждено от нее[483]. Таким образом, можно предположить, что индигеноцид, который буквально передает ощущение всеохватывающей смертельной или злокачественной атаки на тех, кто «родился в этом месте», действует, сочетая элементы официально определенного геноцидного импульса (то есть уничтожения народа) с элементами экоцида и этноцида (то есть уничтожения окружающей среды и культуры).

История австралийского белого поселения сочетает в себе острые аспекты всех трех этих тенденций. Экоцид в Австралии, например, отражает инициативу поселенцев, более пагубную для окружающей среды, чем другие сопоставимые глобальные действия, и более концентрированное уничтожение флоры и фауны, чем где-либо еще: например, около 126 видов растений и животных уничтожены за 200 лет, половина лесов уничтожена, а также в настоящее время здесь один из самых высоких показателей выброса парниковых газов на душу населения. В целом Австралия, представляющая собой один из богатейших регионов мегаразнообразия, также испытала, вероятно, самый сильный экологический удар со стороны имперского экспансионизма[484]. Добавьте к этому тотализирующий эффект приобретения земель Западом – исторически уникальный пример захвата территорий без должного исторического учета (до недавнего времени) каких-либо прав коренного населения – и пагубные последствия экоцида и «голода земли» для человеческого упадка станут очевидными. Превращение и трансформация экосистем, отчуждение территорий от людей и народов от территорий в мучительной двойной демонстрации «географического насилия» (перефразируя Эдварда Саида) раскрывают важнейший аспект разрушительного проекта поселенческого колониализма[485].

Фактически сам Лемкин в 1944 году определил сцену геноцида как «уничтожение национального уклада угнетенной группы», а затем «навязывание уклада угнетателя» либо людям, оставшимся территориально закрепленными, либо территории, очищенной от жителей для «ее колонизации собственными гражданами угнетателя», чтобы «уничтожить или искалечить порабощенный народ в его развитии»[486]. Это очень близко к определению колониализма поселенцев, данному, например, антропологом Ричардом Хорватом, который рассматривает его как:

1) доминирование над территориями и поведением других групп за счет миграции постоянных поселенцев;

2) эксплуатация природных и/или человеческих ресурсов подконтрольной территории с целью извлечения прибыли;

3) процесс насильственного изменения культуры, включающий разрушение жизненного уклада коренного населения[487].

В своих неопубликованных исследованиях Лемкин тоже решительно двигался в этом направлении, о чем свидетельствует его внимание к геноциду гереро в немецкой Юго-Западной Африке, колониальному уничтожению народов Тасмании, английской колонизации Ирландии и выселению в Северной и Южной Америках (в частности, использование британской армией вируса оспы против американских индейцев)[488]. Учитывая искажение изначальных идей Лемкина в определении конвенции ООН, «индигеноцид» может более точно соответствовать его реальным намерениям.

Несомненно, излишне пристрастно рассматривать последствия колониализма для населения принимающих стран как исключительно неблагоприятные. Тем не менее это в значительной степени так. Как отмечает социолог расовых отношений Э. Эллис Кэшмор, говоря о колонизированных: «При всех выгодах, которые они могли получить в виде новых культур, технологий, медицины, торговли и образования, они неизбежно страдали: человеческие потери в процессе завоевания были неоценимы; самодостаточные экономики были уничтожены, а новые отношения зависимости введены; древние традиции, обычаи, политические системы и религии были разрушены»[489]. Такое уничтожение – человеческое, социальное и культурное – не было просто непреднамеренным побочным продуктом отвлеченной системы захвата территорий. Скорее, говоря словами Мозеса, они были «присущи структуре и логике колониального проекта». Мозес, однако, продолжает настаивать на том, что «геноцид не является неизбежным процессом европейского проникновения» и что дискриминация, рабовладение и апартеид не обязательно были «внешними»[490]. Однако даже эти проявления все равно можно назвать смертельно разрушительными «полностью или частично», поскольку эскалация либо быстрой, либо медленной смерти/убийства происходит за счет навязывания колонизированным сурового угнетения и физически опасных «условий жизни».

Аналогичным образом можно охарактеризовать воздействие культурного геноцида или этноцида. Официально исключенная из определения Организации Объединенных Наций, эта форма геноцида была первоначально включена в формулировку Лемкина. Культуры австралийских аборигенов рассматривались западными людьми как непременное условие дикости и/или варварства и фактически на протяжении значительных периодов считались «некультурами». Таким образом, они подвергались дроблению, переделке и ассимиляции с неприкрытым презрением, поскольку доминирующие колониальные дискурсы стали «человечески слепыми» по отношению к аборигенам. Научный расистский анализ классифицировал их как недочеловеков, связанных с другими видами млекопитающих, а австралийский народный расизм был пронизан образами, объединяющими аборигенов с животными[491]. «“Сверхчеловеческие указы”, направленные против недочеловеков, узаконивали агрессию и обеспечивали явное алиби для продолжающихся злодеяний и захоронение… местной культурной самобытности» в дискуссии, отдающей предпочтение культурному/духовному телу перед атомистическим/цивилизованным[492]. Псевдоинтеллектуальные «дебаты» в Австралии в первые годы XXI века об уровне фронтирных убийств и масштабов внезаконного насилия мало чем объясняет катастрофический демографический коллапс среди принимающего населения – на 90–95 % на больших территориях[493]. Чтобы осмыслить трагедию такого масштаба, концепция индигеноцида явно должна учитывать нечто значительно большее, чем просто массовые убийства.