Группа математиков Никола Бурбаки[449] написала серию книг «Элементы математики» (Éléments de Mathematique). Они придумали символ, похожий на большую жирную букву «Z» с закругленными углами – как дорожный знак. Этот символ, называемый tournant dangereux, обозначает опасные повороты в логике аргументации. На собраниях бурбакистов, (как их называли) французских математиков, выступающих с ошибочными теоремами, прерывали криками «кокосовая пальма!» Этот крик отсылал к полинезийскому обычаю, когда человек удерживается на вершине дерева, пока другие трясут его. Так ругательство бурбакистов означало вызов прочности чьей-то теории. Изучение литературы о геноциде, особенно колониальных проявлений, показывает, что в ней много моментов, где нужны знаки tournant dangereux[450].

Неизменной трудностью в литературе является ставшее уже привычным несоответствие между определением геноцида, принятым ООН в 1948 году, и анализом катастрофического процесса лишения коренных народов собственности, вызванного колониализмом поселенцев. С одной стороны, утверждается, что процесс лишения собственности не соответствует требованиям определения. Этой позиции в основном придерживаются те ученые, которые считают нацистский Холокост парадигматическим. «Кокосовое дерево» здесь заключается в том, что эта «невыразимая» травма внезапного, расчетливого уничтожения миллионов людей представляется как «стандартная форма» явления и непревзойденная – одновременно репрезентативная и неприкосновенная в своей пагубности[451].

С другой стороны, также утверждалось (в основном сторонниками концепции «колониального геноцида»), что официальное определение – конкретизирующее определенные разрушительные процессы, но опускающее другие и требующее чрезмерно жестких стандартов доказательства, – недостаточно отвечает требованиям опыта лишения собственности, который в долгосрочной перспективе был, по крайней мере, столь же потенциально разрушительным для целевых групп населения, как и концентрированный шок самого Холокоста. Опасные повороты здесь многочисленны и включают в себя определение полномочий, опасности размывания определения, описание преднамеренных и непреднамеренных последствий, а также трудность различения между колониальными процедурами и конкретно геноцидальными[452].

Ученые подходили к этой проблеме по-разному. Уорд Черчилль, например, занял боевую позицию, выступая за то, что Америка, а не Европа была местом выдающейся, не имеющей аналогов трагедии – то есть «мегагеноцида», атакующего «сотни отдельных культур» поколение за поколением, а не интенсивного, сконцентрированного во времени нападения на «горстку культур». Поступая так, он создает собственное уникальное заявление: «Американский холокост был и остается беспрецедентным как по своим масштабам и степени достижения поставленных целей, так и по степени, в которой его жестокость поддерживалась в течение долгого времени не одной, а несколькими участвующими группами»[453]. Такой подход вряд ли продвинет дискуссию, поскольку сравнительные измерения чреваты.

В отличие от этого, А. Дирк Мозес призвал к прекращению конкурентных, иерархических способов рассмотрения массово-летальных процессов, когда бы и где бы они ни происходили, и вместо этого выступает за изучение связей между потенциально геноцидальными явлениями, которое остается чувствительным к их исторически отличительным чертам. Наиболее уместно он подчеркивает связь между последствиями западного империалистического экспансионизма и точно направленной кампанией нацистского террора. Ссылаясь на тезис Ханны Арендт в ее книге «Истоки тоталитаризма», он рассматривает их как соединенные в «едином модернизационном процессе ускоренного насилия, связанного с национальным строительством, который начался на европейской колониальной периферии и завершился Холокостом»[454].

Однако даже такой широкий подход не позволяет полностью избежать проблем иерархии и первенства. И хотя Мозес с пониманием относится к расширяющимся технологическим возможностям Запада по уничтожению людей, он все же рассматривает Холокост как «кульминацию» «восходящей спирали порока», распространяющегося во времени от периферии к центру. Имперские действия, предвещающие и охватывающие неевропейский мир во время «расового века» с 1850 по 1950 год, считаются «в значительной степени бессистемными» в своем вредоносном воздействии, в то время как нацистская политика осуществляется со смертоносной продуманностью и почти «безупречным» совершенством. Западный колониализм, таким образом, все еще предстает как предварительный и произвольный, а процессы Холокоста – как конечный результат разрастающихся как грибы актов геноцида[455].

Логически точность этой точки зрения в конечном счете зависит от выбранной перспективы. Колониальный мир является лишь маргинальным с европейской точки зрения, и насилие империализма, возможно, «восходяще спиралевидно» движется к Холокосту только в том случае, если оно измеряется просто в терминах объема, пропорционального временному периоду. Однако для целей западного экспансионизма атакованная территория становится ключевым местом страдания; действительно, их длительное испытание под бременем колониализма, как правило, приводит, либо пропорционально, либо в реальном численном выражении, к более масштабному демографическому коллапсу с течением времени, чем драматичный нацистский натиск. Как указывает историк Билл Торп, например, грубые оценки сокращения численности австралийских аборигенов в условиях колониализма, непосредственно вызванного процессами вторжения населения и лишения земли, достигают уровня смертности выше 90 % в некоторых регионах[456].

Более того, нацисты были быстро арестованы в ходе своей ужасающей кампании, многие из них были наказаны, а их деяния широко и наглядно освещались их победителями. В отличие от этого, имперские деяния экспансионистских западных наций, победивших гитлеровскую Германию, не подверглись подобной критике, а согласно некоторому весьма правдоподобному анализу, никогда не были ни остановлены, ни привлечены к полной ответственности за все продолжающиеся глобальные разрушения, которые они причинили. Фактически неоколониализм возвращается сегодня в виде авторов, выступающих за явно имперскую миссию Соединенных Штатов в мировых делах, подход, который подразумевает реабилитацию недавних, прошлых мировых империй, прежде всего Британской[457]. Траектория постепенного нарастания ужаса от дальних границ до центрально-европейских лагерей смерти имеет смысл для интерпретации только в том случае, если в центре внимания анализа находятся рост технической сложности и западная бюрократия. Но должны ли они быть такими, если объектом нашего исследования являются колониализм и империализм за пределами Европы?

Снова и снова в исследованиях геноцида все дороги, как правило, ведут обратно к формулировке ООН 1948 года и ее шаблону – немецкой оккупации Европы и войне на истребление. Хотя, как показывает работа самого Рафаэля Лемкина, другие злодеяния, такие как погромы, свидетелем которых он был, тексты, которые он читал о жестокостях древности, и современное воздействие геноцида армян младотурками, были мощными мотивациями в развитии его мышления о «варварстве» и «вандализме», в конечном счете именно геноцидальная оккупация нацистами Европы, трагедия его семьи и других евреев побудили сформулировать новый термина «геноцид»[458]. В последующих, неопубликованных работах Лемкин продолжил выявлять связи между нацистскими этническими чистками и экспансионизмом, а также более ранними империалистическими действиями деструктивного характера в Америке, Африке, Ирландии и Австралии (в частности, Тасмании)[459]. Можно утверждать, что здесь робко засевались семена теории исторической взаимосвязи между глобальным колониализмом и европейским Холокостом, как показывает глава Джона Докера в этой книге. Но конкретное определение термина «геноцид» возникло не благодаря экуменическому мышлению Лемкина, а в результате долгих обсуждений и компромиссов в ООН. Термин прошел через множество комитетов, прежде чем был принят Генеральной Ассамблеей в международно согласованной форме. Немногие слова подвергались такому тщательному рассмотрению, и в результате они обрели огромное значение и юридическую силу, что укрепило их конечное значение и использование[460].

Это было уже не просто слово Лемкина, вытекающее из расширяющегося исторического сознания. Теперь это был глобальный обвинительный акт – положение, определяющее «единый международный и местный стандарт, по которому должны измеряться обвинения в геноциде». А такие обвинения, в свою очередь, обозначали «самое одиозное международное преступление». Таким образом, оно остается единственным объяснением этого термина, на основании которого могут проводиться судебные разбирательства[461]. Однако, как убедительно показали последующие исследования, это определение также было крайне несовершенным – продукт компромиссов зарождающейся реальной политики холодной войны, сформулированный в виде обвинения опозоренной и побежденной державы ее завоевателями, которые сами являлись империалистическими державами.

Так, в нем жертвы геноцида определяются как «национальные, этнические, расовые или религиозные», но не как политические или социальные. В нем перечислены признаки разрушительного биологического и психического нападения, но не экологического или культурного, несмотря на то что Лемкин выступал за введение концепции «культурного геноцида». Определение устанавливает уголовную ответственность за насильственное перемещение детей из преследуемой группы, но не включает в себя разделение семей и массовое удаление народов любого другого возраста с их территорий. Хотя в нем говорится о нанесении «тяжких телесных… повреждений» с массовым разрушительным намерением, в его во многом патриархальном оформлении ничего не сообщается о систематическом сексуальном насилии над подвластным населением. До недавних международных уголовных трибуналов по Руанде и Югославии систематические изнасилования, например, оставались без внимания[462]. В то время как «намерение уничтожить» получает приоритет в мотивации, идеологии, которые поддерживают, поощряют и оправдывают уничтожение, никогда не описываются. И хотя определение непреклонно в вопросе о точной агентности исполнителя, оно не предлагает ничего полезного о потенциальной агентности целевых групп в борьбе с геноцидом и сопротивлении ему. Например, сводят ли акты физического противодействия насилию исполнителей к нулю обвинения в геноциде? Должна ли, короче говоря, направленность геноцидных действий всегда происходить в контексте «одностороннего» причинения вреда?[463].

Попытки исследователей расширить, уточнить основное определение или охарактеризовать его сложное требование окончательного доказательства умышленности – все они логически проверяются его «окончательным юридическим смыслом»[464]. Как бы часто отдельные частные ученые ни пытались вновь использовать его со своими собственными неавторизованными формулировками, «геноцид» остается именно таким, каким он был сформулирован ООН, – незыблемым юридическим предписанием, а не просто полезным эвристическим инструментом исследования. Документальное доказательство намерений истребления требуется в рамках конструкции привлечения виновных лиц или групп к ответственности перед национальным или международным уголовным трибуналом.

Обычная замена – «колониальный геноцид» – в свою очередь, тоже не предлагает приемлемого решения, поскольку, подобно троянскому коню, ее неструктурированная терминология продолжает переносить основные дилеммы определения 1948 года обратно в анализ. Короче говоря, «колониальный геноцид» просто перемещает трудности жестко определенного понятия в новые исторические условия. Хотя Элисон Палмер утверждает, что «необходимо использовать более полное определение геноцида… выделяя его основные и наиболее важные элементы», она по-прежнему озабочена созданием (пусть и несовершенных) убедительных доказательств явного намерения преступников: доказательств, которые в любом случае никогда не собирались и не сохранялись систематически в момент совершения насилия[465]. Историк Генри Рейнольдс в своей книге о геноциде в Австралии также попадает в переплет установления «колониального геноцида» как «преимущественно государственного преступления» (хотя частные инициативы также официально указаны в формулировке ООН); ведь как иначе, пишет он, можно определить «процент вовлеченности населения… необходимый для того, чтобы само общество можно было считать склонным к геноциду?»[466]. Здесь можно представить абсурдистский сценарий массового признания индивидуальных намерений для составления общего обвинения в нападениях, совершаемых под руководством общества. Очевидно, что гордиев узел требуется разрубить.

Другие комментаторы, такие как Раймонд Гайта и Роберт Манне, призывали к созданию новой терминологии[467], а совсем недавно Мартин Крайгиер и Роберт Ван Крикен заключили: «Даже если мы согласимся с тем, что для наиболее эффективного использования концепции геноцида нам следует исключить ее применение к… [колониализму], это не снимает вопроса. Это просто порождает необходимость найти какое-то другое слово или идею»[468].