Прежде всего он показывает нам, что колониализм поселенцев – это индикатор. Как бы неприятно это ни было (если говорить как член поселенческого общества), у этой концепции есть положительный аспект, который вытекает из временного измерения поселенческого колониализма. Поскольку колониализм поселенцев сохраняется в течение длительных периодов времени, структурный геноцид должно быть легче прервать, чем краткосрочные геноциды. Например, кажется разумным приписать запоздалое вмешательство ООН/Австралии в Восточный Тимор тому, что оно предотвратило вероятность продолжения или возобновления программы геноцида. Однако реальная политика – это тоже фактор. Поэтому облегчение ситуации в Тиморе не дает больших надежд, скажем, для Тибета.

Поскольку поселенческий колониализм является индикатором, из этого следует, что мы должны отслеживать ситуации, в которых он усиливается или в общества, которые еще не являются или не полностью являются поселенческо-колониальными, приобретают его черты. Постепенный отказ Израиля от использования палестинской рабочей силы может показаться зловещим примером[441]. Колин Татц убедительно, на мой взгляд, доказал, что если поведение турок в Армении, нацистов в Европе и австралийцев по отношению к аборигенам (среди прочих примеров) представляет собой геноцид, то режим апартеида в Южной Африке – нет. Его основная причина заключается в том, что африканская рабочая сила была незаменима для апартеида в Южной Африке, поэтому ее уничтожение было бы контрпродуктивным. То же самое можно сказать и об афроамериканском рабстве. В обоих случаях трибунал по геноциду – это неправильный суд.

Параллель с США важна тем, что, в отличие от Южной Африки, формальный аппарат угнетения (рабство) был преодолен, но белые остались у власти[442]. После эмансипации чернокожие стали не везде нужны и в этом смысле больше походили на индейцев. Поэтому очень важно, что варварство линчевания и расовый террор Джима Кроу стали именно постэмансипационным феноменом[443]. Как ценный товар, рабы уничтожались только в крайних случаях. Даже после отмены рабства чернокожие продолжали иметь ценность как источник сверхдешевой рабочей силы (особенно раздражая бедных белых), поэтому их «ликвидируемость» была ограниченной[444]. Сегодня в США вопиющее расовое зонирование крупных городов и пенитенциарная система говорят о том, что, когда колонизированный народ теряет свою полезность, общества поселенцев могут вернуться к репертуару стратегий (в данном случае пространственной секвестрации), которые они применяли к избыточному коренному населению. Вряд ли можно найти более конкретное выражение пространственной секвестрации, чем стены Восточного Иерусалима и Западного берега реки Иордан. И в этом случае апартеид также опирался на секвестрацию. Возможно, Колин Татц, настаивающий на том, что Израиль не занимается геноцидом[445], считает целесообразным допустить связь между сионистским режимом и режимом апартеида в качестве цены за снятие обвинений в геноциде. Трудно представить, что ученый с такой проницательностью мог не осознавать палестинские параллели своего заявления, сделанного в отношении молодежи Бико, что «они бросали камни и поплатились за это жизнью»[446]. Тем не менее, по мере того как палестинцы становятся все более избыточными, Восточный Иерусалим, Газа и Западный берег все меньше напоминают бантустаны и все больше – резервации (или, если уж на то пошло, варшавское гетто).

Все это и многое другое, как мне кажется, следует из признания того, что поселенческо-колониальное вторжение – это структура, а не событие.