Однако остается вопрос: чему мешать? Нам еще предстоит разобраться с ненасытной динамикой, в соответствии с которой поселенческому колониализму всегда нужно больше земли. Ответ, который приходит на ум, – это сельское хозяйство, хотя он не обязательно является единственным. Мотивацией для проекта может служить целый ряд первичных отраслей. Помимо сельского хозяйства, мы должны думать о лесном хозяйстве, рыболовстве, скотоводстве и горнодобывающей промышленности (последней каплей для чероки стало обнаружение золота на их земле). Однако, за исключением сельского хозяйства (а для некоторых народов и скотоводства), ни одна из этих отраслей не является достаточной сама по себе. Нельзя есть пиломатериалы или золото; для переработки рыбы нужны консервные заводы. Более того, рано или поздно добытчики уходят, а леса и рыба исчезают. Соответственно, сельское хозяйство занимает суверенное место в западном воображении (где оно продолжает повторять неолитическую революцию, бесконечно воспроизводимую Церерой и Аполлоном, Каином и Авелем и т. д.), сельское хозяйство является центральным элементом колониализма поселенцев в объективном смысле. Оно не только поддерживает другие отрасли. Оно по своей природе оседло и, следовательно, постоянно. В отличие от добывающих отраслей, зависящих от случайного наличия ресурсов, сельское хозяйство представляет собой рациональный расчет средств и целей, направленный на обеспечение собственного воспроизводства, создание капитала, который проецируется в будущее, где все повторяется (отсюда и страх фермера перед тем, что ему придется питаться семенным материалом. Более того, как не уставал отмечать Джон Локк, земледелие способно прокормить большее население, чем неоседлые формы хозяйствования[396]. В терминах поселенческого колониализма это означает, что сельскохозяйственное население может быть увеличено за счет постоянной иммиграции в ущерб исконным землям и средствам к существованию коренного населения. Неравенство, противоречия и погромы в метрополии обеспечивают постоянный приток новых иммигрантов – особенно, как отмечалось, из числа безземельных. Таким образом, индивидуальные мотивы совпадают с императивом глобального рынка к экспансии. Благодаря своему непрерывному расширению, сельское хозяйство (в том числе в целях коммерческого скотоводческого промысла) постепенно съедает территорию коренного населения, примитивное накопление превращает местную флору и фауну в исчезающий ресурс и сводит на нет воспроизводство способов производства. В итоге коренное население либо попадает в зависимость от привнесенной экономики, либо вынуждено заниматься угоном скота, что служит классическим предлогом для колониальных эскадронов смерти («моменты геноцида» Мозеса).

Все это не означает, что коренные народы по определению не имеют сельскохозяйственной культуры. Однако независимо от того, занимаются ли они на самом деле сельским хозяйством (как в случае с индейцами, научившими белых выращивать кукурузу и табак), в поселенческо-колониальном дискурсе коренные жители обычно представляются как неустроенные, кочевые, не имеющие корней и т. д. Помимо объективной экономической значимости проекта, сельское хозяйство, с его жизнеобеспечивающей связью с землей, является мощным символом колониальной идентичности поселенцев. Соответственно, поселенческо-колониальный дискурс решительно невосприимчив к вопиющим противоречиям, таким как оседлые туземцы, и к тому факту, что сами поселенцы пришли откуда-то еще. Поэтому важно, что феминизированный, ориентированный на финансы (или, если уж на то пошло, странствующий) еврей из европейской антисемитской мифологии должен утверждать в Палестине агрессивно маскулинную сельскохозяйственную самоидентификацию[397]. Упрек в кочевничестве делает туземца устранимым. Более того, если туземцы уже не ведут кочевой образ жизни, то упрек можно превратить в самоисполняющееся пророчество, сжигая кукурузу или выкорчевывая оливковые деревья.

Но если туземцы уже занимаются сельским хозяйством, то почему бы просто не включить их производственную деятельность в колониальную экономику? В этот момент мы начинаем приближаться к вопросу о том, кого именно (или, что более важно, кто они) стремится уничтожить колониализм поселенцев, и, соответственно, приближаемся к пониманию взаимосвязи между колониализмом поселенцев и геноцидом. Если говорить о выселении чероки, то, когда дело дошло до этого, фактором, который больше всего возмутил правительство штата Джорджии (при молчаливой поддержке федеральной администрации Эндрю Джексона), была не непокорная дикость, в которой обычно обвиняли индейцев, а несомненная склонность чероки к цивилизации. Действительно, они и их соседи (крики, чокто, чикасо и семинолы), которые также были выселены, показательно фигурировали в евро-американской терминологии как «пять цивилизованных племен». В случае с чероки два аспекта их цивилизованности были особенно заметны: они стали успешными земледельцами по образцу белых, причем некоторые из них владели значительным количеством черных рабов, и они ввели письменную национальную конституцию, которая мимолетно напоминала американскую[398]. Почему благовоспитанные жители Джорджии хотели избавиться от таких культурных соседей? Причиной, по которой конституция чероки и их сельскохозяйственные достижения были столь необычными провокациями для чиновников и законодателей штата Джорджия – и это неоднократно подтверждается в их публичных заявлениях и переписке, – считается, что фермы, плантации, рабы и писаная конституция чероки означали постоянство[399]. Давайте вспомним: первое, что сделал сброд – это сжег их дома.

Как бы ни были жестоки и кровопролитны перемещения пяти народов, они не затронули всех их членов в равной степени. Дело было не только в богатстве или статусе. Главный вождь чероки Джон Росс, например, потерял не только свою плантацию, отправившись по Тропе слез. На этой тропе в один смертельно холодный день в городе Литл-Рок, штат Арканзас, в феврале 1839 года он также потерял свою жену Кати, которая умерла после того, как отдала свое одеяло замерзающему ребенку[400]. Судьба Росса резко отличалась от судьбы главного вождя чокто Гринвуда Лефлора, который, в отличие от Росса, подписал договор о переселении от имени своего народа, только чтобы самому остаться, принять гражданство США и сделать выдающуюся карьеру в политике Миссисипи[401]. Но не только его звание вождя позволило Лефлору это сделать. Действительно, он был далеко не единственным, кто так поступил. Как отмечает Рональд Сатц, Эндрю Джексон был застигнут врасплох, когда «тысячи чокто решили воспользоваться положениями о выделении земли [в договоре, который подписал Лефлор] и стать земледельцами и американскими гражданами в Миссисипи»[402]. Помимо того что Росс и Лефлор были главными вождями, у них обоих были белые отцы и светлая кожа. Оба были богаты, образованы и имели хорошие связи в евро-американском обществе. Многие из тысяч соотечественников, оставшихся с Лефлором, не обладали ни одним из этих качеств. В чокто не было ничего особенного, что сделало бы их особенно благоприятными для белого общества, – большинство из них были устранены, как Росс и чероки. Причина, по которой оставшиеся чокто были приемлемы, не имела ничего общего с тем, что они были чокто. Напротив, это было связано с тем, что они не были (или, по крайней мере, больше не были) чокто. Они стали «владельцами усадеб и американскими гражданами». Одним словом, они стали личностями.

Что отличало Росса и уехавших чокто от тех чокто, кто остался, так это коллективизм. Земля племени принадлежала племени – собственность племени и частная собственность не смешивались. Индейцы были настоящей коммунистической угрозой. Оставшиеся чокто, напротив, стали индивидуальными владельцами, каждый владел выделенным участком того, что раньше было собственностью племени, которую они могли продать белым, если захотят. Без племени, однако, для всех практических целей они больше не были индейцами (это касается гражданства). По сути, это фаустовская сделка ассимиляции: получите наш мир поселенцев, но потеряйте душу коренного народа. Вне всякого сомнения, это своего рода смерть. Ассимиляторы осознавали это очень четко. На первый взгляд, нельзя ожидать, что между капитаном Ричардом Праттом, основателем школы-интерната для индейской молодежи в Карлайле и ведущим деятелем филантропической организации «Друзья индейцев», будет много общего с генералом Филиппом Шериданом, бичом равнин и автором бессмертной фразы: «Единственный хороший индеец – это мертвый индеец». Учитывая воспитание индивидуализма, которое Пратт проводил в своей школе, племя могло исчезнуть, а его члены остаться – метафизический вариант сценария чокто. Это позволило бы решить проблему беспокойства реформаторов по поводу национальной дискредитации, связанной с исчезающими индейцами. В докладе для Конференции благотворительных организаций и исправительных учреждений, состоявшейся в Денвере в 1892 году, Пратт недвусмысленно поддержал принцип Шеридана, «но только в том, что все индейцы, которые есть в расе, должны быть мертвы. Убейте в них индейца и спасите человека»[403].