Начнем с самого начала, с европейских государей, которые претендовали на территории нехристианских (или, в более поздних секуляризованных версиях, нецивилизованных) жителей остального мира: обоснования этих претензий черпались из спорной арены научных разногласий, вызванных европейскими завоеваниями в Америке и ошибочно называемых, в единственном числе, доктриной открытия[367]. Хотя основательное умаление прав туземцев было аксиомой открытия, этот дискурс был обращен в первую очередь к отношениям между европейскими государями, а не к отношениям между европейцами и туземцами[368]. Конкурирующие теоретические формулы были призваны сдержать бесконечные раунды развязывания войн.

В результате этого в колониях возникли претензии, к которым так склонны были прибегать европейские государи. Права, предоставляемые туземцам, как правило, отражали баланс между европейскими державами на том или ином театре колониальных поселений. Например, в Австралии, где британское владычество фактически не подвергалось никаким посягательствам со стороны других европейских держав, аборигенам не предоставлялось никаких прав на их территорию, а неформальные варианты темы terra nullius (несмотря на возражения Генри Рейнольдса) считались само собой разумеющимися в культуре поселенцев. В Северной Америке, напротив, договоры между индейцами и европейскими государствами основывались на суверенитете, который отражал способность индейцев создавать местные сети альянсов из числа соперничающих испанских, британских, французских, голландских, шведских и (на западе) российских присутствий[369].

Однако даже в тех случаях, когда суверенитет туземцев признавался, окончательное господство над территорией, о которой идет речь, считалось принадлежащим европейскому государю, от имени которого она была «открыта». При всем разнообразии теоретиков открытия неизменной темой остается четкое различие между правом владения, которое принадлежало только европейским суверенам, и правом туземцев на занятие территории, которое также выражалось в терминах владения или права пользования и давало туземцам право на прагматическое использование (понимаемое как охота и собирательство, а не как сельское хозяйство)[370] территории, которую открыли европейцы. Различие между европейским владычеством и туземным проживанием проливает свет как на единство колониального проекта поселенцев, так и на его обоснование ликвидации туземных обществ.

Став первым европейцем, посетившим и должным образом заявившим о своих правах на ту или иную территорию, первооткрыватель получал право от имени своего суверена и по отношению к другим европейцам, пришедшим после него, покупать землю у туземцев. Это право, известное как право преемственности (preemption), давало государству-открывателю (или, в случае с США, его преемникам) монополию на земельные сделки с туземцами, которые не могли отчуждать свои земли другим европейским государствам. На первый взгляд, это не представляло особой угрозы для людей, которые не хотели отчуждать свои земли кому бы то ни было. Действительно, эта видимость добровольности местных жителей дала возможность для некоторого ограниченного судебного великодушия в отношении суверенитета Индии[371]. На практике, однако, обратное не применялось. Преимущественное право на покупку закрепляло приоритет Европы, но не свободу выбора коренных народов. Как заметил Харви Розенталь по поводу распространения этой концепции на конституционную среду США, «американское право покупать всегда превалировало над индейским правом не продавать»[372]. Механизмы этого приоритета имеют решающее значение. Почему якобы суверенные нации, проживающие на территории, торжественно гарантированной им договорами, должны решить, что они готовы, в конце концов, отказаться от своих исконных земель? Чаще всего (и почти всегда, вплоть до войн с равнинными индейцами, которые начались только после Гражданской войны) тем, кто довел индейские народы до такого унижения, была не кавалерия США или какой-либо другой официальный инструмент, а нерегулярные, алчные захватчики, которые не собирались позволять формальностям федерального закона препятствовать их доступу к богатствам, доступным на индейской земле, под ней и на ней самой[373]. Если правительство и держалось в стороне от таких неблаговидных действий, оно, однако, никогда не было вдалеке. Посмотрите, например, на соучастие войск со штыками и «беззаконного сброда» в этом рассказе о событиях, непосредственно предшествовавших катастрофической «Тропе слез» восточных чероки, одного из многих сопоставимых по масштабам переселений 1830-х годов, когда индейцев с юго-востока вытесняли к западу от Миссисипи, чтобы освободить место для развития рабовладельческой плантаторской экономики на глубоком Юге.

Семьи, застигнутые за ужином, были напуганы блеском штыков в дверях и поднялись, чтобы их с ударами и проклятиями погнали по тропе, которая вела к острогу [где они содержались до самого переселения]. Мужчин хватали в поле или на дороге, женщин отрывали от их прялок, а детей – от игр. Во многих случаях, перебравшись через хребет, они видели свои дома в огне, подожженные беззаконным сбродом, который следовал по пятам за солдатами, чтобы грабить и мародерствовать. Эти разбойники так чутко улавливали запах, что в некоторых случаях уводили скот и прочее имущество индейцев до того, как солдаты успевали сменить направление движения. Те же люди систематически охотились на индейские могилы, чтобы добыть серебряные подвески и другие ценности, оставленные мертвым. Один доброволец из Джорджии, ставший впоследствии полковником Конфедерации, сказал: «Я участвовал в Гражданской войне и видел, как людей расстреливали и тысячами резали на куски, но выселение чероки было самым жестоким делом, которое я когда-либо знал»[374].

На основании одного только этого отрывка можно было бы написать целые библиотеки о структурной сложности поселенческого колониализма. Глобальное измерение ажиотажа по поводу местных земель отражается в том, что этот сброд, являясь экономическими иммигрантами, как правило, набирался из рядов безземельных европейцев. Скот и прочее поголовье не только сгонялись с земель чероки, но и переходили в частную собственность. После эвакуации земли краснокожих будут соединяться с трудом чернокожих для производства хлопка – белого золота глубокого Юга. При этом высшие эшелоны официального государственного аппарата органично сочетались с беспорядочным грабежом кочевой орды, которая могла быть беззаконной, а могла и не быть, но была категорически белой. Более того, в своей неразборчивой жажде любой ценности, которую можно было извлечь из земель чероки, эти расовые грабители могил вряд ли остановились бы на подвесках. Развивающаяся наука краниология, которая дала характерное для XVIII века обоснование претензиям на расовое превосходство, дающее право на чужие земли, сделала черепа чероки слишком ходовым товаром, чтобы его можно было не замечать[375]. В своей бесконечной многогранности, это печальное переселение не было чем-то исключительным – за ним стояла вся современность.

Убийственная деятельность фронтирного сброда не является чем-то отдельным от колониального государства или противоречащим ему, а представляет собой его основное средство экспансии. Эти действия происходят «за завесой фронтира, после чего, когда пыль оседает, противозаконные действия легитимизируются, а границы белых поселений расширяются. Характерно, что чиновники выражают сожаление по поводу беззакония этого процесса, одновременно смиряясь с его неизбежностью»[376]. В этом свете мы можем более четко понять прагматику доктрины открытия. Если понимать ее как утверждение права коренного населения, то различие между владением и занятием распадается на противоречия. Однако при процессуальном понимании как этапа формирования поселенческо-колониального государства (в частности, этапа, связывающего теорию и реализацию территориального приобретения) это различие слишком последовательно. Как уже отмечалось, доктрина преемственности предусматривала, что туземцы могли передать свое право на владение государю-открывателю и никому другому. Они не могли передать владение, потому что оно не принадлежало им; оно с момента открытия принадлежало европейскому суверену. Владение без завоевания представляет собой теоретическую (или «зачаточную») стадию территориального суверенитета[377]. По словам верховного судьи США Джона Маршалла, его необходимо «завершить владением»[378]. Это деликатно сформулированное «завершение» – именно то, чего добивался сброд в Нью-Эхоте в 1838 году. Другими словами, право владения не было утверждением прав туземцев. Скорее это было прагматичное признание смертельной паузы, которая должна была возникнуть между мнимым открытием, когда напыщенные мореплаватели провозгласили европейское владычество над целыми континентами вплоть до деревьев или пустынных пляжей, и практическим воплощением этого мнимого замысла в окончательном закреплении европейского поселения, формально завершившимся уничтожением права собственности туземцев. Поэтому неудивительно, что едва титул на исконные территории успел утвердиться в австралийском законодательстве, как судья Олни повторил формулу Маршалла, причем в версии Олни XXI века консумацией стало «течение истории», послужившее поводом для его нашумевшего решения по делу Yorta Yorta[379][380]. Как уже было замечено, логика устранения продолжается и в наши дни.

Таким образом, поселенческий колониализм – это всеохватывающий, ориентированный на землю проект, который координирует работу целого ряда учреждений, от центра метрополии до фронтирных лагерей, с целью уничтожения коренных обществ. Таким образом, его деятельность не зависит от наличия или отсутствия формальных государственных институтов или функционеров. Соответственно, чтобы перейти к вопросу о геноциде, необходимо отметить, что случаи и степень, в которых поселенческий колониализм приводит к геноциду, не зависят от наличия или отсутствия формального государственного аппарата. Непризнание этого факта может привести к печальным выводам. Например, Пол Бартроп сравнил массовое убийство курнаев (гуннаев) в Уорригал-Крик в 1843 году на территории современной Восточной Виктории (Австралия) с более известным массовым убийством шайенов в Сэнд-Крике (штат Колорадо) в 1864 году, заключив, что массовое убийство в Сэнд-Крике было равносильно геноциду, а в Уорригал-Крике – нет[381]. Это чрезвычайно серьезное заключение, поскольку оно равносильно утверждению, что в то время как потомки убитых шайенов должны иметь право на возмещение ущерба от геноцида, потомки убитых курнаев могут не иметь такого права. Таким образом, вызывает беспокойство тот факт, что Бартроп основывает свое заключение на неадекватном (и в любом случае вводящем в заблуждение) основании, что официальный аппарат государства был вовлечен в резню в Сэнд-Крик, но не в Курнаи. Нет никаких сомнений в причастности государства к резне на Сэнд-Крик, которую устроили Третьи колорадские добровольцы под командованием полковника Джона Чивингтона, получившего приказ от губернатора штата Джона Эванса. Однако, когда речь заходит об Уорригал-Крик, Бартроп опирается на тот факт, что на момент резни комиссар по земельным ресурсам короны еще не прибыл в этот район лично, поэтому закон и порядок (то есть порядок белого человека) «существовали только на словах»[382]. Вследствие этого, хотя геноцидное намерение уничтожить курнаи было несомненным, «если судить по убийственным стандартам поселенцев»:

их стандарты не могут быть применены, поскольку в стране существует высшая власть, которая запрещает их действия и работает (иногда решительно, иногда нет), чтобы свести на нет их поведение. Именно эта власть, колониальное правительство, должна оцениваться при предъявлении обвинения в геноциде, поскольку она была высшим юридическим арбитром добра и зла на всей территории страны. И нет никаких доказательств того, что правительство стремилось к уничтожению [курнаи][383].

Таким образом, правительство не присутствовало, но его закон действовал «по всей земле». Как этот закон вообще мог работать в тех обстоятельствах, которые изображает Бартроп, пусть даже «только на словах»? Причина, конечно же, в том, что тремя четвертями века ранее капитан Джеймс Кук утвердил господство над землями курнаи.

Бартроп хочет, чтобы этот аспект государства присутствовал на всей земле, но в то же время он хочет избежать последствий того, что это владение будет завершено течением истории, которую представляли его убийственные поселенцы. В итоге колониальное государство ретроспективно одобрило деятельность поселенцев, предоставив им существующие права собственности на земли курнаи, происхождение которых Бартроп не рассматривает.