На этом фоне, конечно, можно утверждать, что универсализм теоретиков естественных прав имел весьма специфическую и корыстную мотивацию. О том, что теории прав колонизированных народов были спровоцированы европейскими интересами, свидетельствует работа Шарля Саломона «Захват территорий без господина» (Charles Salomon’s L’Occupation des Territoires sans Maître) (1887), трактат о правах колонизированных народов и полномочиях колонизаторов.

Саломон (1862–1936), доктор права в Париже, принадлежал к последнему антиимперскому направлению, которое я хочу рассмотреть. Он тщательно проследил развитие теорий прав колонизированных народов от детального изучения Витории до истории европейской колонизации. Центральное место в его исследовании занимала проблема, дает ли суверенитет права на собственность, отмечая, что «долгое время считалось… что суверенитет – это право собственности». Он ответил, что «эта опасная концепция… принятая абсолютной монархией, была полностью исключена из публичного права современных государств Французской революцией»[307]. Этот ответ ясно показывает, что было поставлено на карту при обсуждении прав коренного населения: конфликт между могущественными государствами с прерогативой власти, абсолютной или иной, и требованиями свободы со стороны европейских подданных.

Инициатива Саломона, касающаяся защиты прав коренных народов, принадлежит к целому ряду договоров, подписанных по тому же вопросу после Берлинской конференции 1884–1885 годов между колониальными державами. Непосредственной целью конференции было установление правил, которые должны применяться в быстро развивающейся колонизации Африки. Эти правила гласили, что суверенитет колонизатора в Африке будет признан только на основании «эффективной оккупации» (то есть не на основании открытия или поднятия флага). Тем не менее согласованный в Берлине акт вызвал многочисленные отклики со стороны авторов по международному праву. Многие были обеспокоены юридическим произволом, в котором действовали колонизаторы. Другие, не оспаривая принципов, согласованных в Берлине, были недовольны их реализацией на практике. Следствием этого стала серия работ о пределах имперских полномочий, условиях, при которых территория может быть оккупирована, и правах оккупированных народов[308].

Гастон Жез (1869–1953) был во многом типичным представителем этих авторов. В своей «Теоретической и практической работе об оккупации» (Étude Théorique et Pratique sur L’occupation) (1896) Жез признал критику Берлинской конференции: «Однако, скажут нам, в 1884 году, во время Берлинской конференции, у держав была прекрасная возможность продемонстрировать в высшей степени свои великодушные намерения и заявить перед всем миром о своем абсолютном уважении суверенных прав варварских народов. И все же Декларация не содержит, ни явно, ни неявно, ничего подобного»[309]. Однако Жез не согласился с этим суждением. Он утверждал, что Берлинский акт содержит достаточно подзаконных актов для защиты суверенитета и собственности коренных африканцев и что последующие злоупотребления этими правами были вызваны действиями государств и компаний без учета соглашения[310]. Рассматривая антиимперскую традицию, Жез отметил: «Как уже говорил Витория в VI–X веках, цивилизованные державы имеют не больше прав на захват территорий дикарей, чем дикари на оккупацию европейского континента. Право народов не признает никакого различия между варварами и так называемыми цивилизованными: люди всех рас, белых или черных, желтых или красных, какими бы неравными они ни были на самом деле, должны считаться равными в законе»[311]. Затем он обратился к Канту, чьи антиимперские мысли, как говорят, были забыты в XIX веке: «Теория не нова, но не ранее конца XVIII века она начала набирать многочисленных последователей. Один из первых, философ Кант, в превосходных выражениях изложил ее в своих “Метафизических элементах доктрины права” (Metaphysical Elements of the Doctrine of Law) мы не имеем права “без особого договора” колонизировать землю другого народа»[312]. Он отмечает замечания Канта о пределах, которые колонизаторы должны соблюдать при поселении рядом с другим народом, и приводит положение Канта о том, что, «если речь идет о пастушеских или охотничьих народах (как готтентоты, тонгузы и большинство американских народов), чей образ жизни требует обширных и пустых областей, мы не можем прибегать к насилию, но необходимо получить договор, и даже тогда нельзя пользоваться невежеством этих аборигенов относительно уступки их земель»[313]. К этому он добавил восклицание Жерара де Рейневаля, первого посла Франции в США, о том, что «европейские завоевания в Индии, Африке и Америке нарушили все принципы естественного права и права народов»[314]. Высказывая свою точку зрения, Жез резюмировал: «При лучшем рассмотрении мы принимаем решение в пользу абсолютного права коренных народов. Мы считаем, что противоположная теория не делает ничего другого, как под предлогом цивилизации утверждает максиму “сила есть право” и нарушает под видом законности фундаментальное правило расового равенства»[315].

Жез имел долгую карьеру и действовал в соответствии со своими убеждениями. Когда итальянцы под руководством Муссолини вторглись в Эфиопию, он предложил свои услуги в качестве выдающегося юриста-международника Хайле Селассие, королю Эфиопии, и представлял его интересы.

Эфиопия оспаривала легитимность итальянского завоевания в Лиге Наций[316]. Его действия вызвали «яростные» демонстрации со стороны французских монархических и националистических правых в конце 1935 и 1936 годах. С января по март 1936 года демонстранты, в том числе молодой Франсуа Миттеран, не давали Жезу читать лекции в Парижском университете. Аналогичным образом во время Второй мировой войны Жез оспаривал власть оккупационной немецкой армии над французской еврейской общиной. Эти два случая были связаны между собой – ведь, как хорошо понимал Жез, законы оккупации действуют и в колониях, и в европейских войнах.

Немецкая оккупация Европы привела именно к тем нарушениям прав европейцев, против которых выступали авторы, писавшие о колонизации. Одним из осудивших эти нарушения, был, конечно же, Рафаэль Лемкин. Лемкин считал «законы оккупации» главным вопросом правления стран оси в оккупированной Европе. Как автор работ по международному праву, он был знаком с литературой о законах колониальной оккупации[317]. В неопубликованных рукописях Лемкин много писал об испанских завоеваниях Америки, подробно рассматривая действия испанцев в Мексике, Перу и Юкатане[318]. Суждения Лас Касаса, в частности, а также Витории были центральными в его изложении этой истории. В предложении Лемкина к неопубликованной книге «Введение в изучение геноцида» (Introduction to the Study of Genocide) среди семи оснований для «важности проекта» он перечислил «международное право и отношения». Здесь Лемкин ясно дал понять, что концепция геноцида в том виде, в котором он ее разработал, опирается на традицию антиколониальных трудов, у истоков которой стояли Витория и Лас Касас:

История геноцида дает примеры пробуждения гуманитарных чувств, которые постепенно кристаллизовались в формулах международного права. Пробуждение мировой совести можно отнести к тем временам, когда мировое сообщество заняло активную позицию по защите человеческих групп от вымирания. Бартоломе де Лас Касас, Витория, гуманитарные интервенции – все это звенья одной цепи, ведущей к провозглашению геноцида международным преступлением со стороны ООН[319].

Лемкин умер, так и не успев написать об этой антиколониальной традиции и определить место своей собственной мысли в ней.

Вопрос о том, можно ли осмысленно использовать слово «геноцид» для описания ужасов колонизации в течение столетий, предшествовавших тому контексту, в котором Лемкин ввел этот, остается спорным. Но если перевернуть эту проблему с ног на голову, то можно задать несколько важных вопросов, например: какое влияние оказала колонизация на концепцию геноцида? Представляется, что развитие концепции геноцида опиралось не только на непосредственный контекст немецкой оккупации Европы, а на историю колонизации и, в частности, на традицию антиколониальной политической и правовой мысли, которая была широко представлена в работах по международному праву в поколении, предшествовавшем написанию Лемкиным книги «Правление государств „Оси“ в оккупированной Европе» (Axis Rule). Именно по этой причине Лемкин провел обширное исследование колониальных оккупаций, которые он изучал на предмет случаев геноцида[320]. Очевидно, что Лемкин пытался распространить применение своего неологизма «геноцид» на контексты, выходящие за рамки немецкой оккупации Европы. Он пытался прочесть колониальное прошлое с точки зрения европейского настоящего. Но, очевидно, он также понимал, что колониальная история является важным контекстом для развития идеи геноцида, так что на другом уровне он прослеживал свои интеллектуальные шаги в колониальное прошлое. Концепция универсальных прав человека, которая имеет основополагающее значение для понимания геноцида как преступления, в значительной степени сформировалась в ходе дебатов о статусе колонизированных народов[321]. Образование Лемкина в области международного права научило его понимать, что одна сторона этих дебатов была сформирована традицией антиимперского мышления. Он должен был понимать, что лишение собственности и уничтожение оккупированных народов в колониях происходило вопреки противодействию откровенных критиков последующих поколений. Он также должен был понимать, что занимает свое место в этой антиимперской традиции. Именно как часть этой традиции и следует понимать его работу.