Эти замечательные настроения развили признание, уже намеченное Пуфендорфом, что претензии каждого общества на право собственности должны быть оценены, по крайней мере в некоторой степени, в его собственных терминах. Эта естественно-правовая защита прав коренных народов – с ее релятивизмом – должна была превратиться в мощную атаку на европейскую империю конца XVIII века. Витория и многие из тех, на кого он оказал влияние, оспаривали справедливость европейской империи на том основании, что существуют универсальные законы поведения и что, согласно этим законам, неевропейские народы в достаточной степени соответствуют человеческим нормам, так что лишать их собственности было бы несправедливо. Писатели XVIII века, которых называют «мыслителями Просвещения», развили естественно-правовую критику империи в нечто совершенно иное. Они выступали против империи на основе морального релятивизма – то есть на том основании, что человечество формируется через свои нравы и что нравы разных народов несопоставимы. Этот сдвиг от универсализма к релятивизму начался в работах Пуфендорфа и Вольфа, отчасти в ответ на колониальные манипуляции с универсализмом естественного права. Санкар Муту, пишущий о конце XVIII века, недавно раскрыл глубину этого антиимперского мышления и его основу в том, что он называет «культурным» пониманием человечества (хотя, как отмечает Муту, «культура» не была термином, используемым в этом смысле в XVIII веке)[285]. Иллюстративный анализ Муту сосредоточен на Дени Дидро (1713–1784), Иммануиле Канте (1724–1804) и Иоганне Готфриде Гердере (1744–1803), хотя он ошибочно утверждает, что антиимперская мысль была характерна исключительно для второй половины XVIII века.
В анонимных отрывках из книги аббата Рейналя «Философская и политическая история поселений и торговли европейцев в обеих Индиях» (Histoire philosophique et politique des établissements et du commerce des Européens dans les deux Indes, 1770) Дидро делает резкие выпады против европейской экспансии, напоминающие труды Лас Касаса: «Дикие европейцы! Сначала вы сомневались, не являются ли жители только что открытых вами областей животными, которых вы можете убивать без угрызений совести, потому что они черные, а вы белые. Чтобы вновь заселить одну часть земного шара, которую вы опустошили, вы развращаете и обезлюдиваете другую»[286]. Аналогично Кант, который в начале своей карьеры принадлежал к Вольфианской философской школе, доминировавшей в немецкой философии в середине XVIII века, осуждал тиранию европейских колонизаторских держав. Он заявлял:
Можно еще спросить, не следует ли нам, когда ни природа, ни случай, а только наша собственная воля приводит нас в соседство с народом, который не имеет никаких перспектив на гражданский союз с ним, разрешить основать колонии, если нужно, силой, чтобы установить с ними гражданский союз и привести этих людей (дикарей) в законное состояние (как это было с американскими индейцами, готтентотами и жителями Новой Голландии [то есть Австралии]); или (что не намного лучше) основать колонии путем обманной покупки их земли и таким образом стать владельцами их земли, используя свое превосходство без оглядки на их первоначальное владение[287].
И Гердер настаивал на релятивизме, который питал это отвращение к колонизации: «Пусть будет восстановлена справедливость по отношению к другим видам жизни, которым, исходя из строения Земли, суждено наравне с земледелием способствовать развитию человечества.
Если природа где-либо достигла своей цели, она достигла ее везде. Практическое понимание человеческих существ должно было расцвести и принести плоды во всем своем многообразии: и поэтому столь разнообразная Земля была предназначена для столь разнообразного вида»[288].
Широко распространено мнение, что понятие естественных и, следовательно, универсальных прав перестало действовать с самого начала XIX века и оставалось таковым вплоть до Второй мировой войны[289]. После Французской революции традиция естественных прав трансформировалась в заботу о правах «человека», которая благодаря влиянию национализма XIX века отступила перед конкретными национальными заботами. Согласно этой точке зрения, «права человека становились все в большей степени политическими правами», что означало, что они были ограничены определенными видами политических режимов, а именно – «цивилизованными» обществами[290]. Сохранение своих отличительных прав стало заботой каждого конкретного режима. Соответственно, на протяжении XIX века забота о колонизированных народах выражалась, по словам Энтони Пагдена, как «обязанность», а не в терминах неотъемлемых прав этих народов. Это общее понимание аргументов XIX и начала XX века в защиту коренных народов: такие аргументы характеризуются, как «филантропические» или «гуманитарные» настроения, которые чаще всего выражали миссионеры[291]. Эти «гуманитарии» руководствовались скорее своим христианским долгом, чем пониманием традиции естественных прав[292].
Понимание XIX века как лишенного языка универсальных прав ошибочно. Традиция естественных прав продолжала процветать в XIX и начале XX века. По крайней мере, это видно из того, что аргумент «земледельцев», который по своей сути является доктриной естественного права, активно использовался для отрицания того, что коренные народы имеют права. Атака на права коренных народов должна была вестись с точки зрения универсальных прав, и для этой атаки был мобилизован канон теоретиков прав (чаще Ваттель, чем Локк). Но традиция универсальных прав также использовалась в позитивном смысле на протяжении всего XIX века для защиты колонизированных народов и противостояния произволу колонизаторов. Здесь мы рассмотрим лишь два показательных случая.