Однажды столкнулся я с летающим пуделем по имени Рик-Рак. По дороге из Африки в Южную Америку…

Впрочем, это уже конец истории. А начинать принято с начала…

Реактивный пассажирский самолёт с рисунком крылатого коня на борту сел на аэродроме близ уругвайской столицы Монтевидео. Утром он вылетел из Буэнос-Айреса. Он летел домой, во Францию, и пассажиры приготовились провести день в мягких креслах, пока внизу будут качаться тёмные волны океана.

Не успеет солнце скрыться за краем оранжевой пустыни Сахары, как самолёт помчится над глянцевыми скалами Испании прямо на север, к нежно-зелёному Парижу…

Однако он никуда не помчался.

В Монтевидео капитан вышел из пилотской кабины в пассажирский салон и сказал:

— Дамы и господа! По всей трассе лётчики компании «Воздушная Франция» объявляют забастовку. На реактивных самолётах нас заставляют летать вдвое чаще и перевозить больше пассажиров, чем прежде. И не прибавляют ни франка! А главное — мы устаём. Это опасно для вашей жизни. Разве вы хотите подвергать себя риску? Пусть хозяева подумают. Мы дальше не летим.

Когда садишься в реактивный самолёт, думаешь, что очень скоро будешь дома. Но, когда он стоит на месте, сразу чувствуешь, как ты далеко.

Уругвайское небо заливало самолёт зноем. В самолёте было, наверное, хуже, чем в жаровне. Самые крикливые пассажиры ушли.

— А это что такое? — удивлённо спросил молодой пилот Анри, заглядывая в отделение для ручного багажа.

Рослый капитан наклонился и тоже посмотрел за пёструю занавеску.

— Это пудель, — сказал он. — Тут и спрашивать нечего, Анри…

— А почему его не забрали?

— У него свой билет, — ответил капитан. — Придётся отнести его в аэропорт.

Он поцокал языком над пуделем. Тот даже ушами не пошевелил. Анри наклонился пониже:

— Он спит.

Капитан засмеялся:

— Ну-ка, разбудите этого соню!

Анри похлопал пуделя по спине, потаскал за густую шерсть, дёрнул за ногу.

— Он не хочет просыпаться, капитан.

— Вот ещё!

Анри увидел за пуделем белую плетёную корзинку, обвязанную кожаным шнурком, а под шнурком бумаги. Он развернул, прочитал и присвистнул.

— Что там такое? — спросил капитан.

— Тут письмо… Сказано, что его зовут Рик-Рак. В корзинке для него еда и… — Анри захохотал. — Видно, пудель должен проснуться только в Париже, капитан!

Капитан взял письмо. Оно было написано детским почерком. Просили покормить пуделя и снова дать ему вместе с едой снотворный порошок. Чтобы он примерно вёл себя в пути. Подписей было три: Энрике, Бернардо и Роза-Мария Перье из Буэнос-Айреса, улица Санта-Фе…

Капитан почесал висок:

— Я поручаю его вам, Анри.

Через пять минут Анри шагал к зданию аэропорта с белой корзинкой в руке и спящим пуделем под мышкой.

Пудель был очень красивый. Вьющаяся шерсть неровной коричневой расцветки делала его похожим на медвежонка. Если бы только не такие длинные уши, конечно…

Каждым ухом можно было закрыть морду, как куском одеяла. Между ушей курчавилась длинная чёлка, украшая лоб, как у иной модницы. Кроме того, у пуделя росла борода. И хвост у Рик-Рака был пострижен метёлкой, как у всех пуделей в мире, — под льва.

Пудель открыл глаза, и Анри подмигнул ему, на что пудель сонно ответил:

«Гав…» — и зевнул.

Анри пожал плечами, вошёл в зал ожидания и опустил пуделя на пол.

Рик-Рак с трудом встал на ноги, обросшие пышной шерстью на бёдрах и похожие на пузатые перевёрнутые бутылки.

— Раз ты проснулся, — сказал ему Анри, — то, я думаю, прежде всего тебя надо покормить.

И он заглянул в корзинку, но обнаружил там только одну белую булочку и одну банку молока. Пудель не был запасливым путешественником.

Анри посмотрел на пуделя. Подвернув под себя переднюю лапу и прикрывшись одним ухом, пудель снова крепко спал возле кресла.

Анри положил в корзину булочку и банку, сел в кресло и стал думать. Конечно, пуделю не объяснишь, что забастовка — трудное дело, что это борьба не на жизнь, а на смерть. Лётчики будут упорствовать, и хозяева тоже. Кто кого. Самолёты могут стоять день и два…

Но ведь бастуют только французские лётчики, а из Южной Америки в Европу через океан летают и другие самолёты. И если в них нелегко найти пустое кресло для пассажира, то уголок для пуделя всегда найдётся.

«Попрошу кого-нибудь прихватить его с собой, — решил Анри. — Ну-ка!»

И скоро Рик-Рак летел вдоль Южной Америки к экватору в полутёмном багажном отсеке швейцарского самолёта. Внизу всё ещё тянулась длинная красноватая полоска берега, по которому вилась кружевная пена океанского прибоя. Впрочем, пудель ничего этого не видел… Ведь в багажном отсеке нет окна…

Пудель проснулся и зевнул.

Услыхав шум, к нему заглянула стюардесса — девушка, которая разносит пассажирам еду и кофе. Пудель поднял на неё глаза и сказал ей бодро:

«Гав!»

Она не поняла, что он просто здоровается с ней, и привела тощего и ворчливого повара.

Пудель и ему сказал:

«Гав!»

Он был вежливый и воспитанный, пудель Рик-Рак.

Повар сердито крякнул и поманил пуделя, хлопая себя по длинной ноге и чмокая вытянутыми губами.

— Это вам не дворняга, Майер, — укорила его девушка. — Он вас не понимает.

— А как же ещё с ним обращаться, Герда?

Повар побрёл в хвост самолёта, в кухню, где варил бульон, что-то принёс оттуда в руке и дал понюхать пуделю. Рик-Рак сразу вылез и побежал за поваром вприскочку.

— Видишь, — усмехнулся повар, — это все понимают!

И показал Герде сосиску.

В кухне Майер поставил перед пуделем чашку бульона, положил туда сосиску, а пудель смотрел на неё и стонал тихо и жалобно.

— Ешь! — прикрикнул Майер. — Ну, что же ты?.. Слышишь?

Пудель вздохнул.

— Нет, он всё же ничего не понимает! — сердито сказал Майер.

Толстая дама, проходившая по самолёту, остановилась, посмотрела на пуделя и ахнула:

— Ах! Подвяжите ему скорей уши!

— Уши? — удивился Майер.

— Ну да! Ведь они же ему мешают! Он боится, что они попадут ему в рот… Боится съесть свои уши!..

— Хм… — ещё больше удивился Майер. — А он мне ничего не сказал об ушах.

И подвязал пуделю уши тесёмкой от большой коробки с бисквитами, бормоча, что никогда не видел, чтобы это делали хоть одной собаке. Вот забота!

Но едва он это сделал, как пудель принялся за бульон и сосиску.

Пока он ел, Герда принесла повару новости: швейцарские лётчики решили поддержать французских друзей и прекратить полёт в ближайшем городе.

— Хорошо, — заметил Майер, — мы их поддержим, а кто поддержит нас с тобой? — Он любил поворчать, даже когда был согласен. — Эй! — спохватился он. — А как же… пудель?

Рик-Рак стоял на задних лапах и «служил», а над головой торчали связанные тесёмкой уши.

Между тем за окнами стремительно вырастали тёмные небоскрёбы бразильского города Сан-Пауло.

— Приземляемся, — сказала Герда пуделю.

— Пошли, — прибавил Майер, поднимая пуделя на руки.

Пошли-то пошли, а куда? Они ходили по служебным комнатам аэропорта, но никто и слушать не хотел о собаке с французского самолёта, оставшегося в Монтевидео. Иногда только спрашивали:

— Как у вас оказался пёс?

— Навязался на нашу голову, — ворчал Майер. — Сунем его в какой-нибудь другой самолёт, Герда. А?

Так и вышло, что пудель снова полетел. Теперь уже через океан. На этот раз он летел в самолёте бельгийского общества «Сабена». Ночью сели в душном Дакаре, на африканской земле, от которой тянуло влажным жаром.

Самолёт долго стоял. И здесь тоже вдруг зашумели пассажиры.

Если бы пудель понимал, о чём они говорят, он услышал бы громкие возгласы:

— Подумайте! Наш самолёт готов лететь дальше хоть сейчас, но его не заправляют горючим.

— Кто?

— Забастовщики!

— Чёрные!.. Они все, все до одного против европейцев!

Да, это опять была забастовка. И рабочие аэродрома в Дакаре как раз помогали европейским лётчикам.

Рик-Рак по шуму догадался, что предстоит ещё одна пересадка. Он поднялся на ноги и встряхнулся, удивился чему-то, постоял и встряхнулся сильнее.

Тут начали разбирать сумки, пахнущие кофе, потому что из Бразилии все везли кофе. Ведь там растёт кофе, лучший в мире! Пуделя не брали.

Он ещё раз помотал головой. Тесёмка наконец слетела с ушей, и они громко зашлёпали. Рик-Рак обрадовался.

— Кто там? — тут же рявкнул над ним чей-то бас.

Он оказался в руках высокого сенегальца в синем комбинезоне и красной фуражке.

И опять его понесли…

Вокруг здания аэропорта в падающем из окон свете росли пальмы. Под ними на скамейках сидели пассажиры. Внутри тоже было полным-полно народу. Люди сидели в залах, закусочных и даже коридорах, где маленькие лавочки и ночью торговали резными фигурками из желтоватых слоновьих бивней и чёрного, как самая чёрная сажа, дерева.

Под потолками крутились вентиляторы, не спасая от духоты. Чёрные официанты раздавали всем светлые бутылочки с апельсиновым соком.

Один остановился возле носильщика с пуделем:

— Видишь, бесплатно поят пассажиров, чтобы они потерпели.

— Значит, хозяева не думают сдаваться!

— Нет!.. Что это у тебя за собака?

— Летающий пудель, — засмеялся негр и склонился к Рик-Раку. — Конечно, ты тоже пассажир и хозяева обязаны поить и кормить тебя, как всех. Но боюсь, что тебе не понравится апельсиновый сок!

Он вышел из здания и размашисто зашагал по тёмному аэродрому.

…Снова летели. Пол самолёта гудел и дрожал. И в животе у пуделя дрожало и гудело. Скоро Париж… А там встретит хозяйка…

Он жил на тихой улице, и маленькая старушка каждый день водила его гулять под тенистыми каштанами. На кожаном шнурке. Том самом, которым сейчас была перевязана белая корзинка…

Если на него засматривались дети и он замедлял шаги, шнурок натягивался и дёргался. Случалось, Рик-Рак делал вид, что не замечает сигнала, но рывок повторялся, и голос хозяйки дребезжал:

— Вперёд, вперёд, живо!

И дети проходили и пробегали мимо. Рик-Рак вздыхал. Он видел только ноги хозяйки и никуда не отходил от них дальше длины шнурка…

И вдруг всё переменилось. Они с хозяйкой сели в машину, потом в самолёт и умчались в чудесный край. Это был далёкий солнечный город Буэнос-Айрес в Аргентине, где жили внуки хозяйки — Энрике, Бернардо и маленькая Роза-Мария. Сначала Рик-Рак не умел играть с ними. И, когда дети, убегая, звали его, он лишь нелепо подпрыгивал на месте. Он ведь никогда раньше не играл с детьми. Но играть… Разве этому трудно научиться?

Они уходили в парк, где росли деревья гораздо выше каштанов и можно было бегать по траве. И он бегал, и прыгал, и гонялся за детьми, и прятался от них… Он научился ползать на животе, служить на задних лапах. Если бы хозяйка узнала, вот ему было бы! Но при хозяйке он вёл себя чинно.

А когда Рик-Рак вдруг увидел, что складывают вещи в большой чемодан и откуда-то вынули его белую корзинку, он догадался об отъезде, о прощании с детьми и парком, и ему стало плохо. Он перестал есть и лежал под кроватью, не вылезая даже на зов хозяйки. Притворялся он или правда заболел, он и сам не понимал. Хозяйка бранилась, а дети плакали, умоляя её оставить Рик-Рака до выздоровления. Они клялись, что сразу отошлют Рик-Рака в Париж, как только он поправится. И упросили!

Ах, он слишком быстро выздоровел! Недолго они ходили в парк. А от хозяйки из Парижа летели требовательные письма.

И вот его отправили…

Верно, старушка уже ждёт на аэродроме. И снова будут скучные прогулки и ненавистный шнурок…

Рик-Рак положил морду под лапу и от грусти уснул без порошка.

Когда он проснулся, ярко блистало солнце. От этого света, похоже, он и проснулся. Его вынесли на трап, и, открыв глаза, он увидел внизу двух мальчиков в ковбойских штанах и девочку в белом платье… Словно это всё ещё был сон.

Дети закричали:

— Рик-Рак! Рик-Рак! Рик-Рак!

И он кинулся вниз с неприличным лаем.

Он не знал, что в Дакаре его посадили в американский самолёт, летевший назад, в Аргентину, потому что совсем не было самолётов в Европу. А на улицу Санта-Фе — Энрике, Бернардо и Розе-Марии Перье — дали телеграмму…

По всей линии от Буэнос-Айреса до Парижа на аэродромах сидели недовольные пассажиры. Но дети, обнимавшие пуделя, были рады. И Рик-Рак тоже.

Я видел, как в воздухе, не уставая, болтался его высоко задранный львиный хвост.